Русские в Молдавии

Информационный портал "Русские в Молдавии"

logo 11

Вс25102020

ОбновленоПт, 25 Март 2016 12am

Back Вы здесь: Русское поле Русское поле № 2 (4) Поле зрения Николай Савостин. Правильные черты лица, или когда жил я

Николай Савостин. Правильные черты лица, или когда жил я

Николай Савостин - заслуженный деятель искусств Молдавии, кавалер Ордена Респу­блики, орденов Отечественной войны II степени, «Знак почета», медали «За отвагу» и других на­град. Лауреат Международной литературной премии имени великого князя Юрия Долгорукова. По­стоянный автор «Русского поля».

27 декабря 2011 года старейшему русскому литератору Молдовы -известному поэту, писателю, публицисту, общественному деятелю, ветерану Великой Отечественной войны Николаю Савостину исполнится 85 лет!

ПОЗДРАВЛЯЕМ ВАС, ДОРОГОй НИКОЛАЙ СЕРГЕЕВИЧ! Ваш вклад в культурное наследие народов СССР и Молдавии, в сокровищницу русской литературы - неоспорим!

Здоровья, здоровья, осуществления задуманного, новых книг, вдохновения, радости общения и тепла близких! Долгих Вам лет!

Редакция «РП»


ПРАВИЛЬНЫЕ ЧЕРТЫ ЛИЦА*, или
КОГДА ЖИЛ Я

Лирическая хроника

«На утлой ладье возвращается в гавань старик»
Ф. Шиллер

СКАЗКИ И ЖИЗНЬ

В далеком-предалеком забайкальском селе я, девятилетний мальчик, оказал­ся один среди чужих людей. Причем - очень нелюдимых и озлобленных. Время было такое. Мы были приезжие из центра России, чужаки среди забайкальских казаков, в прошлом живших на отшибе от центра довольно привольно и теперь полагавших, что тяжелые времена, репрессии, колхозы и прочие невзгоды тех далеких годов пришли из европейской части, от нас, «кацапов» или «хохлов» -все равно. Да, я оказался совершенно один в чужой избе, где наша семья снимала комнатку. Отец мой, прораб, сооружавший строения первой во всем районе МТС, вдруг запил, увлекся молоденькой учительницей. Начались нелады в семье. Вме­шалось начальство, учительницу срочно перевели в какое-то отдаленное село, отец неделями пропадал из дома, словом, мать не выдержала и, оставив меня на время с отцом, уехала в районной центр, чтобы там обосноваться и потом за­брать меня. А отец совсем сошел с ума - оставив хозяевам избы денег, чтобы те кормили меня и следили за моей учебой в школе, исчез, как провалился... Из раз­говоров хозяев между собой я узнал, что отец пропадает у своей «зазнобы», что она беременна и у меня скоро будет братик или сестренка...

Отлично помню этих людей, взрослых, по какой-то причине не любивших меня. Им доставляло удовольствие изводить меня разговорами о том, какие пло­хие мои родители, как дорого обходится еда, которой они меня кормят. Кроме всего прочего, их видимо, выводило из себя то, что я учился очень хорошо, не напрягаясь, а испытывая удовольствие, много читал, их же трое детей ходили в школу из-под палки. Я буквально голодал, хозяева ели отдельно, мне же приноси­ли в мой закуток почему-то в эмалированной кружечке пшенную кашу. Я был (и до сих пор остался) болезненно застенчивым, не смел ничего просить...

Соседские бабы горевали над моей судьбой, и однажды одна из них зазвала меня к себе, когда я шел из школы. Прослезившись, она погладила меня по голове и предложила: «Поезжай, парень, к матери. Завтра утречком едет мой муж в Оло­вянную, захватит тебя, место в кузове найдется».

До районного центра поселка Оловянная было полторы сотни километров. На полуторке, которая в дороге возле села Чиндант поломалась, мы добирались трое суток. Надо ли говорить, как измотался я, голодный, промерзший, одетый в пальтишко, когда все мои спутники были в шубах. Иной раз в кузове какой-нибудь спутник прикрывал мне ноги полой дохи. Ночевали на полу на соломе в какой-то избе, когда все садились есть, я выходил на улицу, чтобы не выдать голода и не выглядеть попрошайкой...

Но все это было лишь вступлением в настоящую беду. Когда приехали в Оло­вянную, я с трудом нашел дом по адресу, оставленном мне матерью, - там жили какие-то едва знакомые люди. Вошел, предвкушая материнскую радость, тепло, избавление от всех моих страданий. Хозяева обедали, глава семьи, с «калинин­ской» бородкой смуглый мужик в черной косоворотке с белыми пуговицами, не­довольно поднял на меня глаза: «Чего тебе?» Я сказал, что приехал к матери. «Так она уехала за сыном, наверно, за тобой, милок, вон ее дверь, ее замочек, а ключ забрала с собой». Помолчав, он снова принялся хлебать щи, вся остальная семья - дети моего возраста и поменьше, их мать, тонкогубая и чем-то недовольная, по всей видимости, после только что произошедшей ссоры, время от времени бро­сали на меня любопытные взгляды. Наконец хозяин, облизав ложку, откинулся на спинку стула: «Ну и чего стоишь у двери? Иди себе». Из-за спазмы в горле я едва вымолвил: «Куда же мне идти?» «А я знаю куда? Дуй на станцию, на вокзале тепло. А мать приедет, скажем, где тебя искать... »

Что там дальше он говорил, я не слышал, вышел и, сдерживая себя, чтобы не хлопнуть дверью, что показало бы, что я обижен, закрыл ее вежливо, тихо-тихо...

День я провел на ногах, стараясь убить время, обошел поселок, и, наконец оказался у дверей районной библиотеки - сами ноги привели меня сюда. Именно в этом месте мне было не так одиноко и тоскливо. И это было к счастью. Напро­тив библиотеки было самое оживленное здание той поры - «РАЙЗО» - земельно­го отдела райисполкома, куда съезжалось чуть не ежедневно в эти предвесенние дни деятели колхозов, и надо же, один из мужиков, вылезая из подъехавших саней и выпроставшись из огромной дохи, окликнул меня. Я оглянулся вокруг, не веря, что обращаются ко мне. Да, окликнули именно меня. Ко мне подошел длинный, усатый, как Максим Горький, мужчина, и я в нем узнал председателя колхоза, с которым дружил мой отец и который одно время почти каждый вечер бывал у нас. Даже фамилию его помню - Пляскин. Он с удивлением стал расспрашивать, как я оказался здесь один. Мой рассказ его расстроил и растрогал, он вынул из-за пазухи бумажник, дал мне пятерку, указал на бревенчатый опрятный дом, от которого несло невыразимо вкусным дымком: «Вот столовая, иди хорошо поешь, возьми себе щи, второе какое-нибудь, попей чайку вволю. Тут тебе хватит. А мне надо на заседание. Приходи часа через два, как-нибудь устроим тебя».

Тут надобно сказать, что обходя поселок, я долго стоял у витрины книжного магазина, прочитал заголовки всех выставленных книг, и одна привлекла меня особенно - большого формата, с картинкой во всю обложку, озаглавленная «Сорок небылиц».....

Я, полный свежего и горячего чувства благополучия, светлых надежд, был крайне скуп в столовой и тот час ринулся в книжный магазин. Оставшиеся день­ги, которых хватило бы хоть как-то кормиться до приезда матери, я без раздумий безрассудно отдал за «Сорок небылиц» и тут же у прилавка впился в них. Это были узбекские народные сказки. Я оказался в волшебном мире невероятных приключений героических молодцов, сражающихся с отвратительными злодея­ми, в сияющем и благоухающем ореоле верной любви красавиц, чудес, творимых магами и чародеями... Это была первая в моей жизни самостоятельная покупка и первая неприятность из-за литературы: оторвавшись от книги, я с удивлением увидел, что на улице уже темно. Естественно, Пляскин уже уехал, не дождавшись меня. Но я, ободренный и насыщенный колдовской лирикой, мечтами, жаждой жить и увидеть со временем весь цветной, ароматный, звучащий музыкой чу­десный и безбрежный мир, пришел на вокзал, где облюбовал скамейку в углу, поближе к печке, и, не замечая ни холода, ни замусоренной бесприютности окру­жающего пространства, провел ночь почти счастливый.

Мать нашла меня спустя два дня - с красными от слез глазами, высохшая и измочаленная от страдания, она смеялась и всхлипывала одновременно...

ПРОХОЖИЕ

Вышел из аптеки, заломило спину, присел на бордюрчик. Мимо шла моло­дая женщина с девочкой, которая, держась за ее руку, обиженно ревела. Как раз напротив меня они приостановились - женщина, склонившись к ребенку, уте­шала дочку. Смотрю, с верхней части города проходит полный, румяный старик в старомодном пальто, еще более древней шапке-ушанке; весь засветившись ла­ской, стал утешать: «Такая хорошая девочка, а проливаешь слезы. Утри глазки, ну, улыбнись».

В это время снизу поднимался обремененный сумками дед в модной синей куртке китайского производства и каракулевой шапке пирожком. Он тут же скло­нился к плачущей девочке: «De ce plingi, мющо? Са птлти§юо!'' (Отчего плачешь, маленькая? Красавица! - молд.). Вынул из кармана карамельку, протянул ей.

Я не знал, какой язык она понимает, и это не имело никакого значения.

Она умолкла, переключилась - развернула потертую в кармане старика оберт­ку конфетки, еще по инерции всхлипывая...

Все внутри меня озарилось счастливым открытием: смотри-ка, есть местеч­ко, где готовы в одном тоне объединиться разные языки. Есть, есть у всех нас общее, то, что не может не вызвать нежность.

И забыл о своей боли в пояснице - так это было ободряюще хорошо.

КОТЯТА

Много чего привелось мне встретить в моей уже длинной жизни. Какие тра­гедии, драмы, какие вселенского масштаба события, встречавшиеся мне в былом, как бы отодвинулись в темные чуланы памяти, куда мучительно заглядывать. За­глянешь, а потом с трудом вылезаешь из ощущения безысходности, словно из навязчивого кошмара. А эти два котенка возникают перед моим мысленным взо­ром пятнышком света, приливом нежности, утешая, убаюкивая тревоги во время мучительной бессонницы...

В давние годы я купил домик на тихой улице большого села над Днестром, пожалуй, единственный здесь русский, я крепко подружился с соседями, завел верного друга-фронтовика из местных крестьян, который наставлял меня, как ве­сти приусадебное хозяйство, помогал сажать яблони, вишни, сливы, черешни, ореховые деревья, кусты смородины и прочее. Эти два с лишним десятилетия были самыми счастливыми годами моей судьбы.

Особая дружба была у меня с соседскими детишками. Они нередко кувырка­лись на газонной травке у меня во дворе, так как у всех дворы сплошь засеяны и засажены. Возвращаясь из поездки в город, я привозил им сладости. А когда в не­настную пору я оставался один, - жена в такое время предпочитала жить в городе - соседки подкармливали меня, приносили чорбу (суп), мамалыгу...

Однажды детишки подарили мне двух маленьких котят. Один был черного цвета, - моя жена-молдаванка назвала его Агиуца (фольклорный забавный чер­тенок). Другого, с белой полоской вокруг шеи, назвали Гулераш - по-русски Во­ротничок. Они, маленькие, были так милы, так игривы, так привязаны ко мне, что, просыпаясь ночью, я находил их спящими рядом на моей подушке. Как ни наивно это покажется, - на их милых мордочках я угадывал мысль.

Утром я садился за письменный стол перед распахнутым в сад широким окном, полным птичьего щебета, дышащего прохладой и насыщенным аромата­ми цветения. Как бы дополняя картину бытия и умиротворения, ко мне на стол вспрыгивали мои милые крохотные Агиуца и Гулераш, садились напротив, свер­нув хвостики. Сидели смирненько, словно изваяния, следя глазами за бегом пера по бумаге. Когда им, видимо, становилось скучно, один из них лапкой легонько ударял меня по запястью руки. Я, как бы проснувшись, возвращался в реаль­ность, минутку разговаривал с ними, на их мордочках появлялось заметное удо­влетворение. Спустя некоторое время, уже другой котенок так же тихонько ка­сался моей руки, призывая обратить на них внимание. Временами они прыгали за окошко, где-то носились, но через некоторое время вновь оказывались сидящими рядышком передо мной на столе.

Эта картина является мне, утешая, в маяте теперешней безысходности и, честно сказать, порой отчаяния.

Как-то недавно перечитывал уже полузабытое, что написалось мной в то лето, и мгновенно перед глазами возникли эти два крохотных милых существа. Можно сказать, мои соавторы.

ВОСКОВЫЕ ФИГУРЫ

Татьяна любопытным взором
На воск потопленный глядит,
Он чудно вылитым узором
Ей что-то чудное гласит...
А. С. Пушкин. «Евгений Онегин».

За долгую жизнь много повидал разных бедствий, как и подавляющее боль­шинство моих ровесников. Но самый страшный ужас пережил почти в младенче­стве. Краем хватил жуткую войну, терял друзей и близких, попадал в стихийные бедствия, много раз был на краю гибели - все это пустяк в сравнении с тем потря­сением, которое пережил совсем малышом, едва научившись ходить. Многое за­памятовал - ушло и стерлось, а это помню отчетливо, и каждый раз, наткнувшись на едкое острие того события, язвящее душу, стараюсь каким-нибудь способом поскорей увернуться. Я был совсем маленьким, окруженный нежностью и ла­ской - поздний ребенок, к тому же, наконец, желанный сын! - когда увидел ужас­ную драку: муж бил жену. Ввалился поздно ночью пьяный до безумия, в мрачной злобе сел к столу. Все в избе трепетали от страха. Я тоже проснулся на печи и, свесившись оттуда, видел, как он протянул ноги и властным взглядом потребовал от сжавшейся в комок жены снять с него сапоги. Едва она нагнулась к его ногам, он изо всех сил пнул ее в лицо, она упала навзничь, хлынула кровь. Он заста­вил все же разуть его и тут же сапогом стал колотить ее по голове, стоящую еще на четвереньках, - маленькую, беззащитную, плачущую испуганно-сдержанно, чтобы не вызвать еще больший гнев мужа. Надо ли говорить, что это была моя мама? А я был настолько ничтожно мал, что был бессилен вмешаться. Сердце не выдержало, сознание покинуло меня. И, видимо, надолго.

Слышал я потом, что отец вымаливал прощение, но что с того - я сильно за­хворал, внезапно беспричинно вздрагивал, пугался внезапного стука, боялся тем­ноты, сделался безучастным ко всему, стал на глазах таять и уже не мог ходить.

Решили показать доктору. Несли меня, закутав в одеяло, к нему на станцию Сажное, за несколько километров от нашего села. Он осмотрел меня, велел по­казать язык, поставил градусник, помял мой животик. Из разговора взрослых я уловил, что дело мое паршивое. Таблетки и капли, прописанные мне, не помога­ли. И оставалась одна надежда на бабку, знахарку.

К ней была большая очередь, она принимала тайно, скрытно, чтобы не вы­звать преследования властей. Как теперь понимаю, в те времена ее деятельность подпадала под какую-то статью. И вот в потемках меня принесли к ней в полную ароматами трав хату, плохо освещенную керосиновой лампой-«семилинейкой». Бабка, ворожея, знахарка, словом, народный лекарь, оказалась худой невеселой бабой с поджатыми губами, повязанная белым в черный горошек платочком. Я заметил, как она кинула оценивающий взгляд на узелочек с яичками, принесен­ный матерью в уплату за услугу, и принялась нашептывать над моей головой, сплевывала в сторону, сама крестилась и осеняла меня крестом. Затем взяла боль­шую миску с водой, заставила мать держать ее над моей макушкой, а сама до­стала из печи кружку с растопленным воском и, читая молитву, стала медленно лить воск в миску. Не знаю от чего - от летних ароматов трав среди зимы, от ее ли таинственного шепота, - я как бы проснулся, и впервые за последнее время во мне появилось любопытство: что же там получится с воском? Слышал, что само собой выльется то, что испугало меня, и это каким-то таинственным образом из­бавит от недуга, словно изображение причины болезни отменит ее или возьмет с собой эту хворь.

До сих пор стоит перед моими глазами восковая композиция, по-своему из­ящная, лаконичная, выразительная. В миске плавал желтенький островок, на ко­тором возвышались три оплывшие фигурки: в одной можно было угадать мужчи­ну, занесшего руку с сапогом, перед ним - согбенная женщина, позади нее кро­хотное существо, закрывающее ладонями глаза...

Как будто природа, минуя большой отрезок времени, необходимый для того, чтобы родился художник, а потом в трудах и сомнениях постиг свойства челове­ческой натуры и ее трагические причуды и лишь затем создал нечто, способное воздействовать на душу зрителя, - сама изваяла эту горестную скульптуру, ко­торая в моем сознании стоит, ничуть не уступая, рядом с творениями великих мастеров, - они, конечно же, способны врачевать нас, как вылечил меня тот воск из-под руки безграмотной бабы.

БЫЛЫРА

Можете представить себе таежную поляну, окружающие деревья которой увешаны костылями. Обыкновенными деревянными сооружениями, верхняя часть которых напоминает перевернутую букву А, которые помогают передви­гаться калекам.

Я хотел определить их количество, но вскоре сбился со счета - местами они висели гирляндами на ветках сосен. И даже кое-где в глубине леса можно было увидеть старый, почерневший от времени, костыль с резиновым, сбитым до де­рева наконечником, сиротливо болтающийся на суку.

Удивительные эти «плоды» на хвойных лапах вызвали у меня особое уваже­ние. Они были выражением благодарности от людей, получивших возможность ходить после того, как приняли серию ванн, наполненных бьющей из недр горя­чей водой. Мне рассказывали многочисленные приезжие, что буквально за пол­месяца обретали здесь возможность ходить без костылей.

На поляне уже в последние годы была возведена избушка. В ней находилась сооруженная еще в древности, может быть, еще со времен Чингисхана, «ван­на» - каменная колода с грубо вырубленным в ней углублением, куда местные умельцы провели с помощью водопроводной трубы горячую воду из минераль­ного источника. Наверно, в старину воду заливали ведрами. Была тут и обычная «домашняя» ванна. Такой самодеятельный курорт-санаторий лет шестьдесят на­зад привелось мне увидеть далеко-далеко на юг от Читы в местности Былыра Кыринского района. Тогда местное руководство, чтобы как-то контролировать и облагородить этот «дикий» очаг здоровья, не имея средств построить настоящий санаторий, выделило медсестру, которая жила рядом на заимке и ведала здесь, так сказать, всей медициной. Сюда самостоятельно съезжались со всего Союза нуждающиеся в исцелении.

Медсестра, хозяйничая на этом самодеятельном курорте, предложила и мне испытать магию этой воды, пропустила в ванну без очереди, объяснив группе ожидающих: «Писатель! Может, напишет про нас... Ведь не знают люди, что у нас в Забайкалье больше трехсот минеральных источников, помощней, чем на Кавказе».

Позже я узнал, что до революции воду источника Дарасун (ближе к Чите) покупала Америка.

Уже сегодня в «Забайкальской энциклопедии» вычитал, что эти (цитирую) «минеральные воды успешно излечивают заболевания периферической нерв­ной системы, опорно-двигательного аппарата. Минеральные источники по-прежнему интенсивно используются населением в самодеятельном лечении». Населением? То есть местными жителями? Иначе написали бы: «больными со всей России». В мое время я встречал здесь и жителей Киева, и Пскова, и Сверд­ловска, и Якутска. Не по карману нынче добираться сюда, в самый уникальный природный угол, объявленный недавно заповедником.

Здесь я встречал не раз повторенную надпись химическим карандашом на прибитых к стволам сосен фанерках от посылочных ящиков, на оторванной от книги картонной обложке, прямо на бревне избы самую простодушную и такую канцелярскую, что ли, надпись: «Спасибо, родная природа!» Или: «Выносим бла­годарность родной природе!» И подпись, иногда столбик подписей...

Жалко, так и не сумел написать об этом местечке под Кырой, об этих косты­лях. А как хотелось передать мощную красоту и богатство таежного угла, где я тоже, так сказать, за один сеанс получил дозу жизнестойкости.

Да, повторю и я: спасибо, родная природа.

ПЕСНЯ

.Поперек дороги ехал старый узбек на ишаке. Словно с картинки из книжки узбекских сказок - в полосатом ватном халате, с чалмой на голове; белая острая бородка, худое лицо сильно загорелое, c выражением невозмутимости, погружен­ности в самого себя. За его спиной поперек ишака - две холщевые сумы. Ишачок низкорослый, ноги старика едва не достают до земли.

Мы возвращались в город Карши, посетив исток оросительного канала, где я даже попытался искупаться в Амударье, но вода была прямо-таки ледяная, да и мелко - до колен. Еще весна, апрель, а жара невыносимая. Я попросил остано­вить машину, чтобы поближе рассмотреть старика, который, несмотря на зной, укутался в толстый халат.

Мы остановились, я огляделся. Кругом простиралась унылая черная пусты­ня. Еще в детстве на уроке географии услышал это название: Кызылкум. И вот она - черная равнина, взгляду не за что зацепиться. Ослепительное небо и темная земля.

Выйдя из раскаленной «Волги», я легко вздохнул, вроде стало чуть легче. Старик приблизился. Оказывается, он вполголоса пел. Никакого внимания на нас, сосредоточен на своих вековечных думах, что ему до остановившейся машины с какими-то людьми.

Старик переехал слегка заметенную песком полоску асфальта дороги, про­должая напевать, не взглянув на нас. По всей видимости, бесконечная, песня его текла нежной струйкой легкой печали и умиротворения. Эта встреча мне пока­залась самой экзотической во всем путешествии по югу Узбекистана в соста­ве молдавской делегации, приглашенной на празднование полувекового юбилея СССР. До этого мы бывали в городах, где люди ходят в современной одежде, а не халатах. Тем более - в ватных. Некоторое время мы молчали, провожая взглядом старого узбека.

-   Не можете ли перевести, о чем он пел? - спросил я сопровождавшего нас узбека.

-   Как прекрасна наша земля, подаренная Аллахом. Нет лучше края на зем­ле.

Удивительно! Эта безжизненная пустыня может кому-то показаться привле­кательной?!

И долгие годы меня не оставляет это видение, эта песня. Что, старик лице­мерил в своей песне, попросту лгал? Не похоже. Уж очень значителен и серьезен был его облик. И вообще, в песне нельзя сказать неправду, иначе ее не пели бы. Просто, видимо, мы ограничены, бедны, слепы в отношении восприятия окру­жающего мира. Во всяком случае, в дальнейшем пустыня не казалось мне такой скучной и одноцветной.

ТОЙБОХОЙ

Аэропорт Якутска. Самолетик АН-2. Хлыщеватый летчик в летней форме.

-   В Тойбохой, что ли?

-   Да.

-   Пойдем.

Внизу сплошные озера, окруженные лесами, да речки, речушки, реки. Озера круглые-круглые, как пятак. Якутская глубинка. Сколько летим - ни одного се­ления, ни избушки, ни дороги. Удивительный край, особо чистый сухой воздух, особо острое сияние солнца.

Это была пора белых ночей, середина лета, но ночами холодновато, и по ши­роченной Лене - два дня назад по ней мы плавали в один из районов - еще шли громадные льдины.

Тойбохой - большое (по местным меркам) село, очень ухоженное. С домом культуры, с двумя прекрасными школами, с краеведческим музеем - не хуже лю­бого областного, с картинной галереей (да, да, богатая выставка картин, пода­ренных живописцами и Якутии, и других республик), с богатым зоопарком, с замечательным зимним садом, где и в лютые морозы зеленеют диковинные дере­вья, благоухают невиданные цветы, журчит крохотный самодельный водопадик, кристальная вода. Это все принадлежит школе. Немного поодаль - школьный хоздвор с помещением, где стоит чистенький трактор «Беларусь», сами школьни­ки на нем обрабатывают свое подсобное хозяйство. Любопытно, заглянул внутрь помещения - чистота, порядок. Дверь изнутри оббита оленьей шкурой. Хозяйни­чают на этом дворе в большинстве девочки, поверх школьной формы брезентовые курточки. Привлекательные светлые, скорее, европейского типа лица, чернющие волосы, ярко-черные глаза; смотрят на меня с наивным любопытством.

Неожиданный культурный оазис среди малонаселенного громадного края. Если бы не увидел все это своими глазами, никогда бы не поверил, что такое возможно далеко-далеко от Европы, от культурных центров. Да и в европейской части страны, вряд ли встретишь подобное. Неподалеку Вилюй, река и тот край, где когда-то томился Николай Гаврилович Чернышевский.

Удивительный старик Георгий Евдокимович Бессонов, директор школы. Ему под восемьдесят, но бодр и деятелен. Русский, приехавший сюда в юности, сде­лался самым авторитетным знатоком якутского языка, он и был у истоков всего этого богатства. Он и внешне немного похож на якута, смуглый, высоколобый, по-восточному обстоятельный, очень расположенный к собеседнику. Позже узнал, что он Герой Социалистического Труда, Заслуженный учитель и РСФСР, и Якутии. (А вот сейчас залез в энциклопедию и узнал, что пять лет назад он умер, увенчанный многими наградами, почетный гражданин республики Саха (Якутия); в честь его учреждена республиканская премия учителям, его именем назван крупный ювелирный алмаз).

Вечером прием в Сунтарском райисполкоме. Здесь Георгий Евдокимович всех удивил своей речью. Надо сказать, что дело было в разгар «застоя», когда идеология особенно была капризно-придирчивой. И он, по поручению районного руководства приветствуя нас, гостей от московского журнала «Литературное обо­зрение», в застолье, начал речь так:

-  Давайте поднимем бокалы за царское правительство.

Тут последовала неловкая пауза, руководители района переглянулись, види­мо, лихорадочно ища способ как-то перевести эти слова на шутку.

-  Я не оговорился. Предлагаю тост за царское правительство. За тот пода­рок, которое оно сделало нашему краю, ссылая сюда революционеров всех на­циональностей - и русских, и украинцев, и латышей, и поляков. Волей-неволей им приходилось создавать семьи с нашими якутками - других здесь не было. Вот почему нынешнее наше население отличается особой красотой, в особенности женщины. Посмотрите, здесь выставлены призы многих азиатских конкурсов красоты, полученные нашими девушками. В каком еще районе столько таких побед?!

И тут я поймал себя на том, что весь день, знакомясь с учителями и школьни­ками, с музейными экспонатами, с картинами художников Якутии, я с трудом отво­дил глаза от встреченных девушек и женщин, таких грациозно-привлекательных, степенно-величавых и независимых.

Вот и пойми, что - зло, что - добро.

КАК ПРОСТО

Бывает, встретишься с какой-то необычной мелочью, а она тебя не отпускает, сверлит, словно зубная боль.

На Аямском тракте (Амур-Якутск) меня удивили длинные колья высотой метра в два у дороги, увенчанные табличкой: «Песок». И так видно, ну, песок и песок, а не помидоры или арбузы. Чего же еще обозначать надписью? Да еще на такой высоте. Не пишут же на дверях «дверь», на столбе «столб». А тут кучка песка, и в нее воткнута чуть ли не жердь с этой надписью. Поленились обрубить? Мне было неловко спросить об этом у спутников, ехавших со мной на автобусе в Тынду, будущую столицу БАМА. Я понимал, что объяснение должно быть очень простое.

Теперь там железнодорожная колея, а тогда обыкновенное ухабистое шоссе с гравийным покрытием.

Из Тынды мне пришлось проехать еще севернее, в Беркатит, туда, где начина­лась разработка угля в Нюренгри, где теперь уголь гребут прямо экскаваторами. И эта командировка продолжалась неделю. Когда возвращался обратно, выпали снега. Очень красива местная тайга в любое время года. В особенности же наряд­на она в пору первых снегопадов, когда хвоя ели, пихты, сосны кажется еще зе­ленее на белом фоне, когда золотистые ветви лиственниц сияют особенно ясной янтарной свежестью, когда алые, почти лиловые, ярко красные кустарники еще не потеряли всей листвы. Что за снегопады были в ту раннюю осень!

И вот тут-то сама действительность преподнесла мне разгадку «песка». Ока­зывается, эти дощечки с надписью «песок» теперь лишь едва-едва поднимались над высоченными сугробами. А знать, где найти песочек в эту пору, ой, как надо! На каждом подъеме машина буксует, вот тут и нужно добраться до песка, чтобы подсыпать под колеса. Так просто, а догадался не сразу.

НЕЛЕГАЛЬНАЯ ЗЕМЛЯ

.Мы уже возвращались домой в предместье Нью-Йорка из путешествия в Вашингтон, простившись с приветливой гостиницей на самом берегу Потомака, где провели ночь. Ноги мои уже не повиновались - так много вчера было ис­хожено по столице США, по музеям и примечательным местам. Вдобавок до­поздна провели в поездке - мой родственник, показывавший мне Америку, решил встретиться со своим другом, бывшим его кишиневским подчиненным, инжене­ром, живущим теперь в сотне километров от Вашингтона, и познакомить нас. Душа пресытилась впечатлениями. Теперь все встречное пробегало перед глаза­ми сплошной цветной мешаниной. И вдруг увиденная меж деревьев скульптура (со спины) чем-то заинтересовала, и интуиция не подвела меня. По моей просьбе остановили машину, моих спутников это немного расстроило, так как путь пред­стоял немалый, а уже перевалило за полдень. Они неохотно последовали за мной и были немало удивлены, когда увидели, как я, оживившись, зашагал к громадно­му памятнику, декламируя в полный голос стихи. Да еще на украинском языке. Ну не сумасшедший?!

Высоченная скульптура Тараса Шевченко была просто необыкновенно хоро­ша. И великий кобзарь был представлен не лысеющим старичком с обвислыми усами, в шубе и папахе, каким он чаще всего предстает перед нами на портре­тах или в иллюстрациях к его книгам. Здесь он явился молодым, стройным кра­савцем, одетым по питерской моде, скорее всего, времени своей учебы в Акаде­мии художеств или сразу после нее, когда жил в тесной дружбе со знаменитыми Карлом Брюлловым, Нестором Кукольником, Михаилом Глинкой. Неожиданно увидев этот памятник почти в центре Вашингтона, я не мог не умилиться. Это ж надо, Америка преклоняется перед бывшим крепостным украинским крестья­нином. У меня к Тарасу Григорьевичу с детства особое отношение. Мальчиком я увидел в свежем номере журнала «Мурзилка» возможность получить маленький «Кобзарь»: нужно было вынуть четыре средних листочка, разрезать, свернуть их вдвое, разрезать и опять сложить вдвое, получившуюся тетрадочку скрепить. По­лучилась книжечка с репродукциями его рисунков и гравюр со стихами. И я сразу же запомнил наизусть «Як умру, то поховайте.», «Думы мои, думы мои.»и другие его вирши. Так с малолетства, одержимый рисованием и стихами, я, выра­жаясь высоким слогом, поместил в свое сердце Кобзаря Украины. Тогда я долгие деревенские вечера проводил с огромными однотомниками Пушкина, Лермонто­ва, Некрасова. Но это все же были люди особого рода - дворяне. Шевченко же, что называется, из простонародья. И вот каких вершин достиг. Значит, и я могу научиться рисовать, писать стихи. Может быть и даже наверно, я не думал так впрямую, а сработало подсознание. Во всяком случае, к Шевченко у меня привя­занность, может быть, даже влюбленность, проявилась с раннего детства. Конеч­но, позже у меня завелись роскошные издания его книг. Но тот крохотный «Коб­зарь» с бледными репродукциями до сих пор нередко возникает перед глазами.

И никогда не думал о нем как «инородце». Ведь из неволи его выкупили рус­ские, хотя богатых украинцев было немало. Что-то их не занимала судьба «сво­его» талантливого отрока? И после царской опалы, вызванной в числе других причин и тем, что поэт в своей поэме с издевкой писал о царе и назвал его бабку сукой, после всех преследований, Российская академия художеств избрала его академиком! Да и часть произведений он написал по-русски. После ссылки и сол­датчины (с запрещением писать и рисовать!) он в Питере был окружен внимани­ем и любовью лучших людей России. И вообще, в России он свой. Свой.

Увидев у подножья памятника группу сидящих на ступеньках мужчин, не без основания решив, что это украинцы, я радостно направился к ним с возгласом: «Здоровеньки булы!». И, не дожидаясь ответа, надеясь их приятно удивить, стал читать все, что вспомнилось из стихов Тараса Григорьевича. Спустя минуту, дру­гую, увидел на их лицах выражение недоумения. Наконец один из них с трудом выдавил:

-   Нэ понима руски.

-   Да я говорю по-украински! - чуть не заорал я.

-   Нэ понима.

Я чуть не заплакал от досады.

Обошел сооружение, оглядел со всех сторон, сопровождаемый недоумен­ными взглядами сидевших у его подножья мужиков. Присмотрелся и к ним. За­метно, выпили немного. Все-таки по лицам видно - украинцы, вот и пришли к бронзовому земляку. Воскресенье, делать нечего. А язык эмигрировавших в старину дедов-прадедов через несколько поколений как-то потерялся. Но родная кровь притягивает.

Тут я задумался о судьбе памятников как орудии в руках политиков. Приехав домой, полез в справочники и что же нашел?! Боже, такого и придумать нель­зя. Оказывается, тогда, в разгар холодной войны, случилась, так сказать, «война памятников». Сначала, когда украинская диаспора обратилась в правительство США за разрешением установить этот монумент, ей было отказано: если в СССР его почитают, изучают творчество в школах и институтах, раз там имеются в честь его монументы, то поэт устраивает большевиков, и, значит, враждебен Америке. Инициаторы обратились прямо к самому президенту - Дуайту Эйзенхауэру: мол, Шевченко был гоним русскими, он враг России, борец за свободу народов, он за свободную Украину. Ах так! Ну так Эйзенхауэр не только разрешил, но и обещал даже выступить на открытии памятника. Что и сделал. Надо сказать, на откры­тие этого сооружения собралось около ста тысяч человек. Притягательная фигура кобзаря. Да еще такая поддержка правительства. К месту скопления людей были направлены армейское подразделение обслуживания, чтобы утомленным жарой манифестантам была представлена возможность даже умыться.

Соответственно в СССР было решено срочно установить монумент Шевчен­ко в центре Москвы. В самом центре! Назло мировому капиталу. Хотя подобных памятников у нас было немало. И началась гонка. В Москве его открыли на 17 дней раньше Америки.

В этой «идейной» борьбе дошло до смешного. Оргкомитет в Америке по­становил замуровать в вашингтонский монумент землю с могилы поэта в Кане-ве. Советские власти разрешили американцам взять землю, все это запечатлели фотографы и газеты отразили. Но такое не устроило американских «шевченкове-дов»: их оргкомитет большинством голосов постановил вернуть эту землю, по­лученную, якобы с разрешения ненавистного КГБ, на место, что и было сделано. Демонстративно. Вот вам! В то же время тайно взяли землю с той же могилы, отвезли «контрабандой» в Америку и ее-то замуровали в памятник.

Мне кажется, большинство участников этих событий никогда и не раскрыва­ли книг Шевченко. Да и сами тогдашние главы обоих государств не очень «боле­ли» поэзией. А туда же. Великий поэт тут просто предлог, этакая абстрактная величина, «наш - не наш», «свой - чужой».

Однако хорошо, что памятник этот есть. И что в нем все же замурована род­ная земля поэта. Ничего, что получена нелегально. Пусть и стихи его так же про­биваются даже в самые зачерствевшие души. Минуя кордоны.

.Прощаясь, я приветливо помахал рукой мужикам, сидевшим у подножья памятника. С неожиданным оживлением они приветливо замахали в ответ. Мо­жет, что-нибудь поняли.

КУСТ

Многим теперешним литераторам и не верится, что существовали Дома творчества, которые знали мы в молодости. За почти символическую плату ты получал, как говорится, и стол, и дом. Пиши, не ленись. Вдобавок, общение с пи­сателями со всех концов страны. Как-то зимой в Малеевке под Москвой, прохо­дя длинным застекленным переходом в виде зимнего сада, встретил скучающего мужчину. Это был молодой муж одной кишиневской поэтессы, спортсмен, не пу­стивший ее сюда одну, - ревнивый. Я спросил, как ему здесь живется, и услышал раздраженное: «Скучно.» Через минуту неловкого молчания услышал: «Тут все пишут, пишут, пишут. - Потом добавил с вызывающей гордостью: - Один я не пишу!» Вот.

Но работающему никогда не бывает скучно. Сейчас листал старый дневник, наткнулся на упоминание еще одного любимого Дома творчества. И так всколых­нула сердце одна эта деталь. Незаметный кустик под стеной.

«12.8.81. Коктебель. Приехал вчера, устал неимоверно, проехав за рулем де­вятьсот километров. А накануне поездки так и не уснул - смотрел по ТВ пре­мьеру спектакля по своей пьесе «Стихийное бедствие» и долго потом ворочался в постели, не в состоянии уснуть.

Дождь и здесь. Живу, как и в прошлом году, в комнате № 3 в 19-м корпу­се. Сейчас пью чай на веранде. Прямо передо мной куст лавра, с крыши льется сильная струя, он клонится под ее напором, его лопоухая голова от удовольствия ходит из стороны в сторону. Временами он вырывается из-под струи, распрям­ляется, словно заглатывая воду, опять попадает под сильный поток, склоняется, чуть ли не до земли. Рядом с ним возвышается кипарис. Та его сторона, что об­ращена к стене, набита дождевыми каплями, вся светится. Приятный плеск воды. Словно стая птиц клюет зерно - так стучат капли воды по крыше. Полные свежих запахов - порывы ветра, лениво погромыхивает гром».

Молодость. Даже кустик воспринимался слово живое существо. И не лень было записать это.

В СЧАСТЛИВОМ ТУМАНЕ МЕЧТЫ

Узнав, что я призывался со второго курса художественного училища, зампо­лит полка начал эксплуатировать меня для создания наглядной агитации. Помимо ежедневных сумасшедших занятий на морозе с ветром - муштра, стрельбы из разных видов оружия, марш-броски с полной выкладкой, зубрежка устава, убор­ка территории, невыносимые стояния на посту и т.д. - меня заставили рисовать плакаты на побеленных саманных стенах нашей казармы. Наивный семнадцати­летний худущий от недоедания парнишка, рядовой запасного полка (три месяца подготовка одиночного бойца, и - фронт), я взялся и за это дело. В свободное, конечно, время. Не буду распространяться на тему, как добывались всяческие за­менители настоящих красок, кистей, как в морозец краски не хотели прилипать к стене. У меня был небольшой опыт в этом отношении, так как во время учебы в училище в Иркутске, я, чтобы не загнуться с голоду, подрабатывал в худфондов-ской мастерской, где лепили и подобные плакаты.

Это была ранняя весна 1944-го, Забайкалье, небольшой поселок под назва­нием Дацан на Ононе, где пополнение для пехоты готовили еще две подобные части. Сюда в начале войны провели узкоколейку, по которой почти еженедельно отправлялись на основную магистраль прошедшие подготовку и экипированные команды молодых защитников родины - на фронт. Кузница кадров, так сказать. Дело было поставлено на поток. И жизнь тут (вероятно отчасти намеренно) была создана такая, что отправки на фронт все с нетерпением ждали, словно избавле­ния от каторги. Отправляемых хорошо обмундировывали, выдавали сухой паек по другой норме и т.д. И уже не грозило, как шутили наши остряки: «Только ля­жешь - поднимайсь, только встанешь - подравняйсь!»

Сейчас самому не верится - я еще успевал читать, был постоянным посетите­лем полковой довольно богатой библиотеки. Младший лейтенант, ведавший этим учреждением, позволял мне самому рыться в книгах. Однажды в одном из номе­ров журнала «Октябрь» прочитал анонс: в марте будет опубликован детективно-шпионский роман Джона Пристли «Затемнение в Гредли». Не удивительно, что мне, юному мечтателю, захотелось немедленно «проглотить» его. На дворе уже апрель, значит, журнал с этой вещью, должно быть, получили. Библиотекарь ска­зал, что да, номер пришел, но он «на руках». Увидев, как я огорчился, он успоко­ил: «Знаешь, если ты выполнишь одно мое предложение, я его добуду для тебя». Дело в том, что скоро Первое мая, будем принимать присягу, к этому событию готовится концерт самодеятельности». И мне он предложил выучить наизусть довольно большой отрывок из поэмы Маяковского «Владимир Ильич Ленин», чтобы почитать его со сцены в начале концерта.

Он достал однотомник поэта и отчеркнул: от строки «Если бы выставили в музее плачущего большевика.» до четверостишия: «Вовек такого бесценного груза еще не несли океаны наши, как гроб этот красный, к Дому союзов плыву­щий на спинах рыданий и маршей.»

Через несколько дней я гордый прилетел в библиотеку: выучил! Библиотеч­ный младший лейтенант: «Давай, послушаю». И я начал. Через несколько ми­нут он замахал руками: «Ты с ума сошел! Это же на целый час!»

Оказалось, я не понял его и выучил длинную поэму всю целиком. И до сих пор помню.   Журнал с «Затемнением» получил, проглотил эту вещь за один ве­чер, пристроившись возле круглой печки-голландки при свете слабой лампочки под потолком.

Недавно на книжном развале возле городского базара, проходя мимо, увидел под ногами потертую книжку Д. Пристли именно с этой вещью. Она стоила бук­вально гроши. Из любопытства купил. Прочитал, вспоминая ту далекую весну в холодном и ветреном Дацане. Это, наверно, самая слабая вещь замечательного английского прозаика и драматурга, на этот раз она не вызвала особого интереса - теперь детективы такого рода пишут затейливей, занимательней.

А тогда мне предложили остаться при клубе художником-оформителем. Ну! От такого предложения я чуть не взвыл, беспредельно этим обиженный и униженный. Ведь я мечтал сделаться настоящим живописцем, а изготавливать афиши, перерисовывать плакаты, значило «сбить руку» и в результате ничего не добиться в серьезном искусстве. А я думал о себе иначе. К тому же художнику надлежит быть свидетелем великих событий. Впереди событие событий - фронт! А тут «тепленькое местечко», какой-то жалкий клуб. В счастливом тумане мечты будущее мне грезилось учебой в Академии художеств, о которой я столько читал. Там сияли имена Сурикова, Врубеля, Репина, Серова.

Когда уходил из штаба, услышал за спиною: «Ну не дурак ли!...». Проходя после этого разговора к себе в казарму, как-то по-иному увидел на стене свои «фрески» - плакаты: «Родина-мать зовет», «Спаси!»

ДОМИК УЧИТЕЛЯ

Нередко встречаются люди, которые постоянно жалуются, что им чего-то не хватает для счастья. Для успеха. Вот имел бы то-то и то-то, сразу рванул бы так, что все бы удивились, какой я мастер. А, между тем, у всех почти всегда имеется возможность реализовать свой потенциал.

В 1980-м году я с приятелем писателем Юрием Грековым отправился на сво­ей машине в дальнее путешествие. Путь наш лежал из Кишинева через Украину и громадный кусок России аж на слияние Непрядвы с Доном - на место битвы русских с Мамаем и его ордой. В этот год отмечалось 600-летие Куликовской бит­вы. Это путешествие длилось дней десять. И увидели мы много замечательного. Юрий Греков был фантастический умелец и великий знаток. Возвратившись в Кишинев, я вскоре получил от него чудный подарок - хорошо переплетенный альбом с фотографиями нашего путешествия.

Где мы только ни побывали, в каких реках и речках только ни купались. А ка­кие города, какие исторические места посетили! А вот больше всего меня взвол­новал маленький деревянный домик в богатом зеленью городе над широкой в этом месте Окой - Калуге. Домик, аккуратно обшитый досками, с лавочкой у калитки, на которой мы с Юрием любили посидеть. И внутри - не только ощути­мые признаки бедности, но и присутствие великой души, вдохновляющее веяние всепобеждающей силы, я бы сказал, - поэтической мысли.

В этом домике жил один школьный преподаватель математики и физики. В детстве он оглох и поэтому не мог учиться в школе. Так вот, он самостоятельно, перебиваясь, как говорится, с хлеба на квас, овладел знаниями, стал учителем, более того, этот провинциальный учитель стал заниматься наукой. Да как! Сделал такие открытия и изобретения, которые были не под силу тогдашним институтам

и академиям. Хотя у них имелись и нужные приборы, и лаборатории, и большие средства. Он разработал теорию, по которой строятся самолеты и дирижабли. А главное - придумал, как летать в космос. И все сам, один, имея под рукой лишь тетрадку да карандаш.

Мысленно я снова и снова хожу по этому домику, бедно обставленному, с са­модельными книжными полками, но чистенькому и приветливому. По всему чув­ствуется, здесь знали счастье, здесь жил счастливый человек. Убежден, настолько счастливый, что ему и не нужны полеты в Куршевель на собственном самолете в сопровождении бригады юных проституток или приобретение яхты, стоимостью двести пятьдесят тысяч зарплат российских учителей, как некоторым «новым русским»... Уверен, он не сменял бы свою судьбу на «благополучие» нынешних владельцев нефтяных, газовых и иных месторождений, дающих неслыханные доходы. Самая ценная вещь здесь - старенький велосипед, на котором старый учитель ездил в школу и на прогулки. Особенно трогает жестяной самодельный раструб, с помощью которого он слушал собеседника.

Я бы обязал всех школьников хоть раз побывать в этом доме-музее, чтобы зарядиться жаждой познания. Чтобы понять, в чем ценность жизни.

Неподалеку отсюда высится музей космонавтики и стоит, готовая ринуться в небо, серебристая ракета - макет той, которая унесла Юрия Гагарина в космос.

А имя хозяина этого жилья известно всей земле. Оно у всех на слуху. Вопре­ки всему, он был счастливым - Константин Эдуардович Циалковский...

ПРОИСШЕСТВИЕ

В разыгрывающейся вселенской драме это событие, участником которого я оказался, всего лишь крохотный, даже микроскопический эпизод. Крохотный-крохотный. Однако сверлит память, заставляет задуматься о многом серьезном.

В тот день 7 апреля, когда в Кишиневе произошли драматические события после очередных выборов в парламент, в результате которых оказались разру­шенными президентский дворец и здание парламента, я наблюдал из окна своей рабочей комнаты, как мимо проходили толпы молодых людей, скорее подростков, в сторону центральной площади. Я вышел, надеясь узнать, чем вызвано такое столпотворение.

Это многолюдство даже отдаленно не напоминало демонстрацию давних лет - ни песен, ни громких разговоров, ни смеха. На юных лицах читалось: идут все, ну и я шагаю вместе с ними. Вдоль тротуара, наблюдая за подопечными, двига­ются люди постарше, скорее всего преподаватели школы и вуза. Над толпами там и тут флаги соседней страны и Евросоюза.

Подхожу ближе. Когда со мной поравнялся один из «надзирателей», - по­жилой, несколько возбужденный мужчина в легкой курточке-ветровке, но в мер­лушковой шапке пирожком, я поздоровался с ним, он приостановился, ответил приветливым кивком. «Куда это направляется такое многолюдство?» - располо­женный к приятельству, поинтересовался я. Он, неожиданно воодушевившись, словно сообщая мне радостную весть, воскликнул: «Идем бить коммунистов!» Слова были настолько неожиданны и дики в устах интеллигентного пожилого человека, что я на несколько мгновений буквально онемел. В такой славный ве­сенний денек пожилой, явно образованный человек, с восторгом заявляет о на­мерении бить кого-то. Кого угодно, каких-то абстрактных людей. Ведь на членах партий нет опознавательных знаков. Бить!!!

Хотя я не состою ни в какой партии, не мог удержаться: «Так чего далеко ходить? Вот я коммунист, - бей!»

Сказал и напугался: сейчас эта толпа, заряженная неясной ненавистью, рас­терзает меня... Мгновение, другое... И тут произошло то, чего я никак не мог ожидать. Мой немолодой собеседник испуганно сорвал со своей головы шапку-пирожок, сунул ее подмышку, чтобы не выделяться в толпе, и рванул в гущу, стараясь слиться с ней. Миг, и его уже не найдешь взглядом.

Ты смотри, а ведь как рвался бить.

В НЕПОГОДУ

Рылся в старых папках, на глаза попал листок, ломкий от времени. Наверно, ему больше полувека. Скорее всего, записал на ходу в командировке, переживая острую боль из-за чужой и неясной драмы, свидетелем которой невольно оказал­ся. Записал, сунул куда-то и забыл.

.. .Аэропорт в Улан-Удэ далеко от города - горстка домиков в степи. Бревен­чатое здание вокзала. Неподалеку возводится новое строение, уже современное. Моросит осенний дождик. Унылые голые сопки словно съежились от холода. Наш «ЛИ» стоит в десятке метров отсюда. И, похоже, еще долго будет стоять: нет погоды. В ресторанчике (буфетная стойка и четыре столика) сижу над стаканом водки. В углу за столиком двое. Мужчина могучего сложения, как бы грубо вы­рубленный из каменной глыбы. Серое небритое лицо шероховато, словно гранит на изломе. Такими по облику бывают начальники громадных таежных строек или северных рудников. Видно, сильно утомлен, заметно - пьющий. Капли стекают с полей его мокрой шляпы, кожаное пальто блестит, омытое дождем. С ним тра­гически красивая немолодая черноволосая женщина, по внешности, по одежде напоминает актрису. Мне видно из-за его плеча ее лицо. На нем - мольба, губы горестно сомкнуты. Черные глаза (хотел написать: очи) излучают ум и доброту. Лица обоих словно бы припудрены пеплом. По всему видно - какая-то беда об­рушилась на них обоих.

Он берет рюмку коньяку, хочет поднести к губам, женщина делает быстрые движения руками и страдальчески мычит. И меня внезапно осеняет: ее жесты -язык глухонемой. Она немая!

Зачем записал, для чего хранился этот листок? Теперь не усну, память будет перемалывать эту беглую запись.

(Продолжение следует)


* Продолжение. Нач. см. «РП» №1, 2010.

1 1 1 1 1 Рейтинг 0.00 [0 Голоса (ов)]

Литературно-художественный и публицистический журнал
Ассоциации русских писателей Республики Молдова

Учредитель и главный редактор – Олеся Рудягина

Редколлегия: Валентина Костишар, Олег Краснов, Виктория Алесенкова, Сергей Пагын, Татьяна Орлова

Литературный редактор и корректор – Марина Попова

Художник – Сергей Сулин

Вёрстка – Людмила Ильина

E-mail: Этот адрес электронной почты защищен от спам-ботов. У вас должен быть включен JavaScript для просмотра.

Наши партнёры

в Молдавии

ПУЛЬС - онлайн газета дня

за рубежом

Русские в Казахстане 

Всеукраинская газета "Русский Мир. Украина"

 

«Ритм Евразии» интернет-портал

Портал русской общины Эстонии

 

Международный творческий ресурс соотечественников "Подлинник"

Красноярское Время

Информация

Информационно-аналитический портал "Русские в Молдавии"

Информационно-аналитический портал "Русские в Молдавии" разработан для освещения и популяризации Русского мира, поддержки движения соотечественников в Республике Молдова.

Все заинтересованные стороны приглашаются к сотрудничеству!