Русские в Молдавии

Информационный портал "Русские в Молдавии"

logo 11

Сб27022021

ОбновленоПт, 25 Март 2016 12am

Back Вы здесь: Русское поле Русское поле № 1 (5) Поли-АРТ Лидия Латьева. Светлая память

Лидия Латьева. Светлая память

Автор: Лидия Латьева

Анатолий Александрович Умрихин
Артист русского театра имени Чехова, заслуженный артист Молдавии

И только произнесу это имя, как сра­зу же мысленными глазами вижу плечистого, плотного и так крепко – и внеш­не, и внутренне – сбитого человека, буд­то природа стесала его из одного куска, и весь его облик оказался цельным, надёж­ным, вечным. И, конечно, в театре, глянув на этот облик, ему поручали роли солид­ных, серьёзных, партийных, на которых и держится мир. И так оно получилось, что и театр, и мы – его друзья и товарищи – ви­дели Анатолия Александровича как бы од­ними глазами. И даже когда выпадали ред­кие для театра мгновения и попадался та­лантливый режиссёр, из тех немыслимых чудаков, которые всё на свете видят не так, как мы, а совсем по-другому, будто у них особое зрение, на наше ничем не похожее. И что-то своё он открывал в актёрской природе Умрихина, и тот, играл, к при­меру, чеховского Лопахина, крестьянского сына, который босым мальчишкой влю­бился в барский вишнёвый сад, но даже мечтать не смел попасть за ограду этого сада, однако привычная жизнь неожиданно поломалась – как поломалась сегод­ня и наша привычная жизнь – и никчемные баре, профукав своё богатство, про­дали сад, а бывший крестьянский мальчишка, сколотив состояние, выкупил, и вот после акта покупки сада Лопахин-Умрихин появился на сцене… Ему и надо ска­зать, что он новый хозяин сада, но и страшно сказать такое бывшим хозяевам, он сам поверить не может, что судьба развернулась так круто и так высоко его воз­несла. И его – как во сне, как в бреду – кружило по сцене, и яростным блеском си­яли глаза, и самые несовместные чувства так распирали его, что он казался шире себя самого, и до последнего ряда партера слышно было, как бьётся его потрясён­ное сердце. И зрительный зал затих, с каким-то ребячьим испугом постигая безу­мные развороты жизни, когда, казалось, сама эпоха трещит, тасуя судьбы людей. И долго-долго после спектакля мы помнили эту роль и удивлялись, какой неожи­данный и на себя непохожий оказался Толя Умрихин.

И только потом-потом, как бы жизнь сама собой разъяснила, что именно в тех ролях, которые нам казались удивительным исключением, он был наиболее сам собой. Потому что он был – настоящий актёр. Он вообще – как мальчишка – был влюблён в закулисную пыль, театральную мишуру, грим, парики, превраще­ния, розыгрыш, озорство. Но вся беда была в том, что актёр – зависимый человек, он роли не выбирает – его назначают, он раб режиссуры, а редкий из режиссёров под плечистой, внушительной внешностью мог угадать эту скрытую жадность к игре. И только поэтому Анатолий Умрихин – после редчайших подарков судьбы – опять и опять играл серьёзных, солидных, партийных, на которых держится мир. И видно, его – как и многих других, не сыгравших своих ролей, – мучил голод по своему театру. Но если другие, крича о своей погибающей гениальности, буянили и метались, кидались из театра в театр и спивались, то сдержанный, молчаливый Умрихин не буянил, не пил, театр не менял, а, утоляя тоску по творчеству, гото­вил поэтические программы или учился режиссёрскому ремеслу и сам ставил спектакли, или обучал актёрству студентов и лицеистов… Но, самое интересное, – и такое оно интересное, что просто даже не вяжется с актёрской натурой, как бы настоянной на бродячей гастрольной жизни, он – увлечённо и пламенно – стро­ил собственный дом. Естественно, на зарплату актёра никакого дома не купишь, но трёхкомнатную квартиру своей семьи он обустраивал годами, шаг за шагом, с завидным упорством зодчего осуществляя какое-то лично своё – поэтическое – представление о доме. И бывало в эту работу от втягивал всю семью – жену и двоих детей, – и они, получив задание, по всем киоскам и магазинчикам закупали ему строительный материал: то шторы из тончайшей вьетнамской соломки, а то открытки, виды великих произведений, по 30 копеек за штуку, а то небольшие квадратные и прямоугольные зеркала, а то особые, похожие на кожаные, ленты… Словом, весь материал был таким дешёвым и неликвидным, что продавцы удив­лялись, на что такое добро могло пригодиться. Но фантазия и золотые руки Ана­толия Александровича делали своё дело, и соломкой он обтянул прихожую, а из зеркал построил простенок между ванной и туалетом, из открыток панель – не панель, а целый художественный музей, по которому дети, а потом и дети детей изучали изобразительное искусство. Из плетеной корзины он сделал люстру, а шкафы на балконе, где просто хранятся банки с компотами, так обил старым де­ревом, что балкон превратился во что-то вроде старинной таверны – где хорошо за стаканом вина посидеть с сердечным другом и обсудить все вопросы и настоя­щей, и будущей жизни. А ещё – пока они там мотались по разным гастролям – чтоб дом не скучал и жизнь в доме ни на секунду не прекращалась, – он посадил особый неприхотливый цветок алоэ, а в кухне повесил часы с кукушкой…

Словом, он был настоящий творец, и дом оказался таким непохожим на все другие, что когда однажды я вошла в этот дом, я не могла нагуляться и насмо­треться. Мне казалось, дом излучает тепло, и внутри меня тоже все потеплело, и долго-долго потом тосковала по этому чудному дому, удивляясь, как мало и плохо – за долгие годы знакомства – я знала этого вроде известного, но совсем неизвестного мне Умрихина.

А она – его жена и любимая женщина Евгения Тодорашко1, Народная артистка Молдовы, и, кстати сказать, Народная не просто по званию, а по духу и крови, она тоже самой природой создана из особого материала: хрупкая, гибкая, быстрая, и с такой мгновенной реакцией на любое чувство и мысль, с таким тем­пераментом и с такими распахнутыми на всё на свете глазами, что она – и на сцене и в жизни – ничего не делала вполнакала. Она не смеялась, а хохотала, не плакала, а рыдала, не шла, а неслась, не возмущалась, а с воплем кидалась о зем­лю лицом. Сама природа так много в ней всякого разного намешала – и смеха, и горя, и тончайших движений души, и ума – так много всего, что даже на сцене ей не надо было ни париков, ни примочек, ни ширмочек, ни нашлёпок, она любую роль и любой характер брала из себя, и – хрупкая, небольшая ростом – она даже огромную, грубую Простакову играла без всякого грима и парика, а с собствен­ной чёлкой… И так получилось, что рядом с медлительным, дотошным Умрихи­ным она природой была создана как бы наоборот, и настолько наоборот, что даже если они вдвоём шли в лицей – где оба преподавали актёрское мастерство – то он именно шёл, по асфальту, медленно и целенаправленно, как и положено человеку, чтоб и себя показать и на людей посмотреть, и хорошенько обдумать какую-то нужную думу. А она, совершенно ходить не умея, она – срезая углы – неслась между клумбами по вытоптанной дорожке, и не то чтоб считала, что так легче или быстрей, а просто терпения не хватало на все эти повороты, углы, асфальты и долгие мысли.

Словом, они были такие разные – «как лёд и пламень, вода и камень», и друг другу совершенно наоборот, и полная несовместимость, – но судьба, улыбнув­шись какому-то тайному замыслу, однажды, ещё студентами театральных учи­лищ, свела их, и они поженились, и прожили вместе почти сорок лет, и сыграли кучу ролей и стали фигурами в театральной истории. И не как-то наспех и между прочим, – как у других, – а тоже с полной отдачей сил и души построили дом, вырастили двоих детей – Игоря с Танечкой, – и всё, что им выпало пережить, они пережили и перебороли вместе, и никогда за долгие годы рядом с ними я не слыхала высокое слово любовь или верность. В их жизни не было ничего по­казушного, но так срослись и сроднились их жизни и души, что по отдельности Толю и Женю даже представить было уже невозможно. И если, к примеру, в зале театра встретишь сияющего, наутюженного Умрихина, то ясное дело – на сцене увидишь Женю. А если столкнешься с Женей – просто видишь, летит по улице, как всегда, каблуком земли не коснётся, – то невольно глянешь вокруг, как бы ища: а где же Умрихин? – будто они не просто Женя и Толя, Он и Она, два от­дельных человека, а одно существо, такой один органический организм, что даже мысленно разорвать его – невозможно.

Но смерть разорвала.

Это случилось январским сереньким утром – такой обыденный день – что казалось, в такие простые – как проходные дни – вообще ничего не случается… И Толя тоже вроде обычным голосом, уходя в лицей, спросил из прихожей: «Женя, закроешь дверь?…» А она зачухалась в душе, и шумела вода, и она крикнула: «Сам закрой!», и даже воду не прикрутила, даже не слышала, как он ушёл и как хлопнула дверь… Не успела высушить волосы, как позвонили, и оказалось, что он ушёл навсегда, и даже не смог дойти до лицея, сердце остановилось…

И потом её удивило и поразило, что упал он не на асфальте, а на той самодельной дорожке, по которой, срезая углы, любила бегать она, будто нарочно свернул на её дорожку, будто что-то такое знал про себя и про сердце, от чего ему надо было свернуть, знал, но молчал, не любил тревожить её своим больным сердцем…

Ну, и, конечно, каким ударом и горем оказалась её утрата, словами уже не расскажешь, и Женя сама не помнит: она плакала, кричала, или молчала… Она помнит одно: умер не он, она умерла, жизнь – и внутри, и вокруг – прекратилась, даже дом и тот, физически, умирал: и сами собой заскрипели двери, и полома­лись краны, и посыпались потолки, и быстро засох до этого пышно разросшийся цветок алоэ, а кукушка в часах стала выскакивать и заскакивать невпопад, а по­том вообще захлопнула дверцу и замолчала, будто время остановилось и незачем было уже куковать.

И вот эта – мёртвая тишина – плющила и давила Женю и стала настолько невыносимой, что однажды – с неподвластным, неизъяснимым ужасом, будто её живую замуровали, – она подскочила к кукушке, дёрнула гирю, хлопнула двер­цей, закрыла, открыла и крикнула: «Толя! Сделай же что-нибудь!…»

И разрыдалась! И в горе ушла на работу, и, как в бреду, проработала целый день, а вечером, как бы не зная, куда себя деть, просто сидела на кухне за пустым и вроде чужим столом и вдруг слышит: кукушка… открыла дверцу, прокуковала – ровно столько, сколько выпало по циферблату, и спряталась, как и положено куковать кукушке в живом, настоящем доме.

И Женя, глядя во все глаза на эту кукушку, вдруг поняла, что это же – Толя… Толя её услышал и, как всегда, по-хозяйски прошёлся по дому и приказал кукушке время не путать и Женю не волновать, а дому – жить! Как и положено дому! И дом – как всегда – послушался Толю, и, действительно, с этой минуты всё в нём ожило и перестало скрипеть и ломаться, и даже цветок алоэ пустил молодые побеги, и в сердце Жени тоже дрогнуло что-то. Она ощутила, что жизнь продолжается, и, конечно, Толя ушёл, но как бы и не ушёл, остался в воздухе дома и жизни, и есть дети, есть внуки, и надо жить. И она медленно, – как бы заново ощущая жизнь, – прошлась по квартире и потрогала каждую вещь, и всё расставила по местам, и привела в порядок шкафы. Какие-то вещи отдала, а другие подшила, и даже купи­ла большой альбом, чтоб наклеить в него фотографии, и вечерами, перебирая это множество фотографий, она передумала всю их общую с Толей жизнь. И многое как бы открылось ей заново, и сам Толя открылся немножко другим – глубоким, талантливым человеком, с улыбкой в глазах.

А однажды – как раз на закате лета, перед днём рождения Толи, она купила душистые груши и золотое вино и позвала меня прийти посмотреть их семейный альбом.

И мы долго сидели, смотрели карточки, говорили…

А время бежало – бежит быстрое время жизни – время бежало, и старательная кукушка прокуковала и семь, и восемь, и девять. Я, невольно считая ее ку­кование, неожиданно обратила внимание, что происходит какое-то чудо: время вечернее, а в доме – светло. Будто кто-то незримый светил нам волшебной не­видимой лампой. И, удивленная этим, я огляделась вокруг, и сама собой на меня посмотрела вся красота и ухоженность дома: и соломка, и зеркала, и люстра из плетёной корзины. И вдруг мне открылось, что хозяин этот уют строил не про­сто руками, а строил душой – он был художник, у него хорошо получалось, и, строя, он улыбался, и отблеск его улыбок остался на стенах, и теперь, отражая его улыбки, дом улыбается нам, и поэтому так светло… Видно, именно о таких – как он – народ сложил выражение: светлая память…

И что-то во мне ужасно смутилось, и я подумала: все мы когда-то умрём, и я тоже – каким-нибудь сереньким простеньким днём, когда вроде ничего особого не случается, – выйду из дома, захлопнется дверь, и останется – только память…

И если всё это так, подумала я, то спаси меня Бог и помилуй и дай силу души дожить свою жизнь, чтоб память, – как здесь, в этом тёплом и светлом доме, – тоже осталась светлой…

(Из книги очерков «Облак белый», 2000 г.)


1 Евгения Федотовна Тодорашко (1936–2010) – артистка театра и кино, Народная артистка Молдовы, кавалер Орденов Республики и Gloria Muncii; жена А.А. Умрихина.


Умрихин Анатолий Александрович родился 11 сентября 1935 г. в г. Донецке. Окончил учи­лище им. Щукина, получив диплом актёра и режиссёра драмтеатра. В 70-80 гг. работал на молдав­ском телевидении диктором, вёл передачи на радио; много лет проработал в русском драматиче­ском театре им. А.П. Чехова актёром и режиссёром. Последние годы жизни преподавал актёрское мастерство и сценическую речь в муниципальном Театральном лицее, работал в театре «С улицы Роз». Умер 26 января 2000 г.


Лидия Латьева родилась в г. Вознесенске (Украина). В 1960 году закончила Ленинград­ский университет, отделение журналистики. Работала в газетах «Советская Молдавия» и «Вечер­ний Кишинёв», редактором репертуарно-редакционной коллегии Министерства культуры Молда­вии. В 1963 году принята в Союз писателей СССР.

Автор ряда повестей («Ирка», «Чудинка», «Байкал», «Страна, из которой мы все пришли», «Орлы остаются в небе», «Сколько лепестков у ромашки?», «Братва», «Цветные сны»), эссе («Пуш­кинские горы», «Моя война»), пьес («Личная жизнь», «Пушкинские горы», «Водоворот» «Белое море, красный пароход», «Озарённые солнцем – жаждут»), либретто балетов («Варвар», «Мастер и Маргарита»), книг о театре («Лицо и маска», «Встреча с неожиданностью»), романа «Развод», книги портретов людей Молдовы «Облак белый». Составитель сборника поэзии «Двадцать восемь плюс» и книги о режиссёре И. Тодорове «Загадка Тодорова». Во время перестройки была автором и ведущей радиоцикла «Семейный альбом» (1986–2002).

Любимая тема Лидии Латьевой – человек, его внутренний мир, поиски самого себя и высшего смысла жизни.

1 1 1 1 1 Рейтинг 0.00 [0 Голоса (ов)]

Литературно-художественный и публицистический журнал
Ассоциации русских писателей Республики Молдова

Учредитель и главный редактор – Олеся Рудягина

Редколлегия: Валентина Костишар, Олег Краснов, Виктория Алесенкова, Сергей Пагын, Татьяна Орлова

Литературный редактор и корректор – Марина Попова

Художник – Сергей Сулин

Вёрстка – Людмила Ильина

E-mail: Этот адрес электронной почты защищен от спам-ботов. У вас должен быть включен JavaScript для просмотра.

Наши партнёры

в Молдавии

ПУЛЬС - онлайн газета дня

за рубежом

Русские в Казахстане 

Всеукраинская газета "Русский Мир. Украина"

 

«Ритм Евразии» интернет-портал

Портал русской общины Эстонии

 

Международный творческий ресурс соотечественников "Подлинник"

Красноярское Время

Информация

Информационно-аналитический портал "Русские в Молдавии"

Информационно-аналитический портал "Русские в Молдавии" разработан для освещения и популяризации Русского мира, поддержки движения соотечественников в Республике Молдова.

Все заинтересованные стороны приглашаются к сотрудничеству!