Русские в Молдавии

Информационный портал "Русские в Молдавии"

logo 11

Вс28022021

ОбновленоПт, 25 Март 2016 12am

Back Вы здесь: Русское поле Русское поле № 1 (5) Поле зрения Николай Савостин. Правильные черты лица, или когда жил я

Николай Савостин. Правильные черты лица, или когда жил я

Автор: Николай Савостин

Продолжение. Нач. см. «РП» №1, 2010, №2(4),2011

Лирическая хроника

«На утлой ладье возвращается в гавань старик».
Ф. Шиллер

Гримасы времени

В Москве, на совещании в Союзе писателей по военно-художественной литературе встретился один поэт, с которым я познакомился случайно и к тому времени не видел лет десять, а то и больше. Хотя единственное общение наше было недолгим, мы сразу узнали друг друга. Это был Виктор Урин. В 1956-м году во время его автопробега на «Победе» Москва-Владивосток, проезжая Читу, он зашел в нашу редакцию «Забайкальский рабочий», где я ведал культурой. Этот автопробег широко освещался в печати и на радио, так что Урин был известен. Предложил свои стихи и попросил сразу заплатить гонорар, так как на другой день отправлялся дальше. Я уговорил редактора сделать это, хотя подобного пре­цедента у нас, пожалуй, не наблюдалось. Стихи его были о Сталинграде, о Волге. Я знал по его стихам, что он фронтовик, и у нас нашлись общие темы для разго­вора. Его мы продолжили в жалкой забегаловке рядом с редакцией, где подавали мутный, чудовищно непотребный портвейн «Агдам». Виктор был старше меня года на два, и я относился к нему с соответственным почтением. Присмотрелся, ну, мужик и мужик, видно пьющий, склонный к эпатажу, жесты размашистые. Между прочим, спросил, какая у нас тут большая река, и я ответил: Ингода, Шил­ка, Онон, Аргунь. Тут он предложил: если редактор захочет предложенные стихи «привязать» к Забайкалью, можно поставить, скажем, Аргунь или Онон вместо Волги. Я его успокоил, оставим Волгу, мы любим ее не меньше жителей европей­ской части страны.

После его отъезда я прочитал попавшиеся под руку его книжки. И вот на этом совещании неожиданно встретились, словно старые приятели…

Он был очень разговорчив, непрестанно что-нибудь рассказывал, сидя рядом, подчас мешая слушать, что говорилось с трибуны. А речи были довольно острые. Подступала та пора, которую мы увидели в «лихие девяностые».

Участников конференции пригласили в Звездный городок на встречу с космо­навтами, и мы с Виктором оказались лишь двумя гражданскими среди нескольких военных литераторов в полупустом армейском микроавтобусе, направлявшемся в составе группы машин в Звездный. Все были слегка навеселе, громко разговари­вали. Урин рассказывал мне о том, как недавно, 9 Мая, выпросив накануне в Теа­тре Советской армии напрокат красноармейскую форму 1941 года и облачившись в нее, пошел через всю Москву в Центральный Дом литераторов, чтобы отметить День Победы в том обличии, в каком находился в начале войны.

– Все встречные оглядывались на меня. Понимаешь, все при мне. Гимнастерка с петлицами вместо погон, пилотка, сапоги-кирзачи, алюминиевая фляжка, даже на поясе малая саперная лопатка в брезентовом чехле…

Тут один из молодых генералов, сидевший с друзьями напротив нас и с интересом прислушивавшийся к нашему разговору, прервал поэта:

– Ошибаетесь, не малая саперная лопатка, а шанцевый инструмент. Так это называется.

Урина это замечание почему-то взбесило:

– Я сказал: малая саперная лопатка! Я знаю, что говорю!

– А я говорю: шанцевый инструмент, – с неким покровительственно-начальническим тоном настаивал генерал.

– Да кто ты такой, что ты понимаешь?!

– Я генерал саперных войск, – ответил тот уже немного раздраженно.

Тут Урин уже вышел из себя:

– А я маршал поэзии!!!

Все притихли. Но спустя минуту-другую все так же неожиданно успокоились, продолжали свои разговоры, будто и не было этой вспышки…

Позже, во время редких случайных встреч, я шутливо обращался к нему: «Маршал».

Несколько лет назад, будучи в Нью-Йорке, узнал от знакомых тамошних литераторов, что Урин не так давно умер… Симпатичная блондинка, поэтесса Маргарита Чичина, подарила мне большой, почти в триста страниц поэтический сборник «Нам не дано предугадать…», изданный очень культурно, где собраны стихи русскоязычных поэтов Северной Америки и частично других стран. Хоро­шая бумага, отличная печать. Урин в ней уже отсутствует…

Мне хотелось узнать, как ему жилось в этом городе. Ведь у нас он был довольно заметной, колоритной, своего рода экзотической фигурой. Достаточно сказать, что он, например, однажды разложил костер на полу собственной квар­тиры, за что был то ли оштрафован, то ли даже посажен на десять суток. Но никто не мог ничего сказать. И вот недавно в интернете наткнулся на заметку некой Большаковой Нины «Бесплатное погребение». Она рассказывает о том, как встретилась с ним на творческом вечере Евгения Евтушенко. Цитирую: «Дети русской эмиграции по-русски если и говорят, то не читают, и интереса к русской литературе не испытывают». Восторженная поклонница Евтушенко, она «купила компакт-диск с его стихами в авторском исполнении и подошла за автографом. Выразила свое восхищение и попросила подписать бумажный вкладыш. «А вы за это заплатили?» – спросил Евтушенко. «Да, конечно», – ответила я, и поэт под­писал. Мы подошли к выходу, и тут я увидела: у барьера, отделяющего часть по­мещения, стоит худой старик и держит в руках пачку бумаг, по виду листовок. Он предлагает их проходящей публике, без особого успеха. Я подошла, хотела взять у него листок – жалко мне этих бедных раздавателей бесплатных рекламных ли­стовок, всегда беру, даже если на китайском, – человек ведь за копейки работает! Итак, хочу взять у него листок, а он не дает – доллар требует! Я посмотрела на листок, там напечатаны стихи лестницей и стоит фамилия – Урин».

Дальше Большакова сообщает: «Случайно набрела на сайт Еврейского Общества Бесплатного Погребения – оно хоронит бедных евреев, у которых нет денег заплатить за собственные похороны, и нет родственников, желающих это сде­лать… И вот на этом сайте я нашла имя поэта Виктора Урина среди знаменитых эмигрантов, которых похоронило это общество… Там он и спит вечным сном на острове в океане и бормочет стихи во сне:

Научите людей быть добрыми,
Научите слова быть нежными,
Поцелуи пусть будут долгими,
Обожанья пусть будут грешными».

Мне трудно представить высокомерно-заносчивого Урина таким, каким он описан Большаковой. «Маршал поэзии», похороненный благотворительным об­ществом. Блок писал: поэт не должен ничего иметь, так надо! Художнику-поэту любого уровня так написано на роду.

Суп из микроорганизмов

Как давно я живу. Трудно поверить, что знал, а с некоторыми дружил, – тех, кто общался с Львом Толстым, Лениным, Маяковским, Велемиром Хлебниковым. У меня дома, к примеру, бывал один из сотрудников Сталина. Игорь Сергеевич Черноуцан, консультант по литературе соответствующего отдела ЦК сталинских времен. Он с женой – Маргаритой Алигер приезжал на дни советской литера­туры, проводившиеся у нас в Молдавии. Они были и моими гостями, так как с Маргаритой Иосифовной мы были дружески расположены еще с пятидесятых годов, когда ее статьей обо мне была открыта в «Литературной газете» рубрика «Доброго пути», просуществовавшая не одно десятилетие и давшая напутствие многим поэтам. Оказалось, Игорь Сергеевич родился в нашем крае, в Бендерах. Его отец был настоятелем тамошнего собора, там, во дворе собора и похоронен. Мы съездили на могилу.

Среди прочего, Игорь Сергеевич рассказывал, что когда его представили вождю как будущего консультанта по литературе и тот, выслушав, согласно кив­нул головой, он вставил: «Товарищ Сталин, имейте в виду, что мой отец был свя­щенником». Иосиф Виссарионович заметил: «Что же тут удивительного. Я и сам мог стать священником».

Директором областного издательства в Чите, в котором я выпустил свою первую книжечку, была Анда Дрейзеншток, в юности работавшая в секретариате Ленина. Есть у меня снимок участников читинской писательской конференции 1949 года, участником которой был и я: там, в первом ряду, среди главных лиц – секретарь обкома, московские писатели – сидит и она. Между прочим, в самом последнем ряду чуть виднеется будущий руководитель Союза писателей СССР, дважды Герой Социалистического Труда, бывший мой армейский сослуживец Ге­оргий Марков, а также тогда еще малоизвестный стихотворец, в будущем один из любимцев молодежи Юрий Левитанский. О Дрейзеншток я ничего не могу рас­сказать интересного, просто даже мимолетное общение с ней оставляло в твоей душе ощущение причастности к чему-то исторически значимому… Непонятный, таинственный, но ощутимый ток, веяние мощных времен излучали эти люди.

Зиму 1957 года, я провел в доме творчества Голицино, очень небольшом, всего человек на двенадцать, и населенном в основном стариками. Одним из со­седей оказался Николай Николаевич Гусев, секретарь Льва Николаевича Толсто­го последних лет. Старички, в том числе и он, искали собеседника-слушателя, и самым подходящим был я, единственный представитель молодого поколения. И для меня через разговоры с Гусевым Лев Николаевич как бы очеловечился, если допустимо такое выражение, – читаю его и как бы слышу его живой голос. Слов­но каменный памятник внезапно обрел земную плоть…

Много интересного рассказывала мне тогда Рита Яковлевна Райт-Ковалева, близко знавшая Владимира Маяковского, «будетлянина» Велимира Хлебникова, встречавшаяся с почти теперь забытым главой немецких коммунистов Эрнстом Тельманом. Она была известна как великолепный переводчик, в частности, еще при жизни Маяковского перевела на немецкий его «Мистерию Буфф» (пьеса была поставлена по-немецки для делегатов международной конференции), перевела роман «Над пропастью во ржи» Д. Сэлирджера, а также написала немало, в част­ности , книгу о Роберте Бернсе, выходившую не раз в серии «Жизнь замечатель­ных людей». Надо ли говорить, как «питательны» были все эти разговоры со ста­риками. Как по-особенному, в ярких деталях открывалось великое прошлое наше, которое и тогда искажалось, ну а теперь вообще представляется фантасмагорией. Особенно тронул меня ее рассказ про то, как ее с Велимиром Хлебниковым при­гласил к себе на дачу один процветающий писатель, и когда они приехали, он, не накормив их, отправил спать на сеновал. И они с Хлебниковым, голодные, сидели над зарастающим прудом, мечтая о куске хлеба. Великий «будетлянин», сидевший в глубокой задумчивости, глядя на отражавшуюся в воде луну, наконец произнес серьезным тоном: «Рита, давай сварим суп из микроорганизмов». Так близко я увидел голодного бедного поэта, который, по словам его стихотворения, «собирал урожай числа кривым серпом памяти»…

Мания величия

В прежние времена был у нас один старый сочинитель, так сказать, «назначенный» в классики, его творчество некоторое время даже изучали в школе. Мне пришлось однажды с руководителями Союза писателей навестить его, когда тот захворал. Как говорится, «от имени и по поручению» вручили ему какие-то по­дарки. А он жалуется, что плохо стоит его кровать: мало света, далеко от окна. Так в чем же дело? – удивились мы. – Давайте переставим ее удобней. «Классик» горько ухмыльнулся: «Не могу допустить такого. Ведь все здесь уже принадле­жит не нам, а истории!». Он наставительно поднял палец, весь вид его говорил: какие вы наивные детишки!

Пропавшее слово

…Расстроила сущая безделица: работая над переводом, хотел узнать, как правильно пишется одно слово, а в словаре его не оказалось, только и всего. А досада засела надолго. Слово очень простое – «ангел». И не нашел я его в русско-молдавском словаре, изданном в начале девяностых в Кишиневе издательством «Логос» (Главная редакция Молдавской энциклопедии). Даже не поверил сво­им глазам, веду пальцем по странице: «английский», «англичанин», «анекдот»… «анкета». А нужного слова нет. Кстати сказать, в словаре русского языка, вы­пущенного за десятилетие до этого (в годы застоя) Академией наук СССР, этому слову дано три сравнительно развернутых определения, и вдобавок трактуются родственные понятия: «ангелочек» и «ангельский». Видимо, молдавские лекси­кологи были впереди планеты всей в вопросах атеизма.

По-человечески очень жаль потерять это слово. Если со словом «Бог» может ассоциироваться и что-то грозное, карающее, гневное, обещающее страшный суд, то ангел – воплощение доброты, идеальный образ милосердия, сострадания. Вот это обстоятельство и насторожило наших идеологов того времени. И слово «ангел» показалось особо опасным: расслабляет, отвлекает от борьбы. Надо ска­зать, молдавские идеологи тех лет были самые бдительные, самые придирчивые, самые агрессивные в стране. И то, что ангел не нашел себе места в словаре – это осколочек той практики, которая и вызвала ответную реакцию, – известное на­пряжение даже в национальных отношениях.

Как-то мы разговорились в задушевной беседе с поэтом Сергеем Наровчатовым об окопной жизни, о фронтовых товарищах, о духовной атмосфере той поры (он прошел и финскую кампанию, и Великую Отечественную, был ранен). На мой вопрос, как он переносил бомбежки, артиллерийские налеты, Сергей Сер­геевич, будучи убежденным коммунистом, работавший на ответственных постах, не, задумываясь, ответил: «А я читал про себя Лермонтова: «По небу полуночи ангел летел И тихую песню он пел…». Знаешь, ангел помогал»…

Люблю и я это стихотворение. Оно и в мирное время целительно.

Ангел пролетел…

Жена

Ехал на велосипеде с купания через дубраву, которую в деревне зовут Похарыла (от русского Погорелое). Было чудное июльское утро, со звоном и пением всевозможных пернатых и крылатых, с росной влагой на травах и листве, с туман­цем в низине. Ехал, еще не обсохший после купания, поглощенный невеселыми своими мыслями, своим неожиданным сиротством, к которому никак не хватало сил привыкнуть, и не сразу обратил внимание, что меня все время сопровождает стайка маленьких птичек, похожих на недоразвитых сорок, не знаю, как их назы­вают. Очень милые птички: обгонят меня стайкой, покружатся вокруг, словно ми­ролюбивые пчелы, а одна из них залетит вперед, сядет на тропинку, ждет, когда я подъеду, потом взлетит, отдалится на полсотни метров, опять поджидает меня, потом проделывает то же…

И тут меня осенило – да это же душа Анны меня сопровождает!

Как с ней заговоришь?.. И все время потом из головы не выходила эта птичка, вызывая какое-то нежное чувство, вроде бы обновления, перехода в какую-то иную плоскость бытия. Словно бы она мне говорила: разве не видишь, какая иная бесплотно-счастливая жизнь может существовать, без забот, без всяческих стра­хов и твоего столь обязательного долга. Смотри, я лечу к тебе, я думаю о тебе, я забочусь о твоем душевном спокойствии. Главное – не трусь… И какое счастье летать вот так беззаботно, то есть – с единственной заботой о тебе, глупом, неу­строенном, несчастном, полном всяческих земных забот. Ведь ничего человеку вообще-то не надо… Следует вот так летать, любить это небо, этот лес, который ты так нахально называешь русским словом «дубрава», и все-все окружающее, всю эту равнодушную природу, как заметил в подобном случае Пушкин…

Я ехал не торопясь, чуя тяжесть своего бренного тела. И вроде бы с каким-то облегчением понял причину неосознанной боли в груди – так привычно ноет застуженная рука или нога – это саднило непреодолимое одиночество. И сразу вроде бы стало вокруг ясней, а внутри не так ознобно. Боже, как я ничтожен по сравнению с этой безымянной (для меня!) птичкой! Как плотски жалок… В то же время я видел, видел, как прекрасна, осмысленна и вся природа, и одна эта птаха, наделенная чутким сердцем, имя которой я не знаю, хотя и слыву энциклопеди­стом.

Стрела

Летним утром на берегу Байкала я проснулся в спальном мешке, озябнув от ледяного веяния. Я и не ожидал такого холода. Неохотно высунул голову – ни­чего не видать, непроглядный туман. Мои спутники спали, кто, завернувшись в старое одеяло, кто, укрывшись телогрейкой. Мы выехали на Байкал из Улан-Удэ утром, уже грозившим зноем, и ночевать здесь прямо на прибрежном песке со­блазнились необычайной красотой окружающей природы. Спальный мешок мне пожертвовал живущий в фанерной хибаре одинокий рыбак, великодушно при­нявший нас, угостившей знаменитым омулем «на рожне», то есть зажаренным надетым на колышек над костром. Был воскресный день, и все остальные из его бригады отправилась по домам.

Мои спутники, сотрудники бурятского журнала «Байкал», у которых я гостил, были привычны, и утренний холод не разбудил их. Местный многообещающий молодой поэт Толя Щитов так вообще спал без какой-нибудь подстилки, в рас­стегнутой рубашке, хотя от Байкала тянуло ледниковым холодом… Закаленный.

Я долго лежал в тишине, испытывая странную отрешенность, окруженный живым дыханием клубящейся молочной мглы. Внезапно поднял глаза вверх и обомлел пораженный. В небольшом просвете надо мной синело ясное небо, и на нем высоко-высоко замерла в полете с высоты стрела с зеленым опереньем. Лишь минуту спустя убедился, что это обыкновенная сосенка. Но как она оказалась вверху, летящей с неба? Прямо надо мной? Чудо, да и только. Загадка.

А все оказалось просто, когда рассеялся туман. Над нами вознеслась высоченная скала, на которую днем я не обратил внимания, завороженный дивами Байкала, его простором, необыкновенным озонным воздухом, заросшими сосня­ком да ельником сопками. На вершине этого утеса, с самого краешка росла, слег­ка наклонившись к морю-озеру, – молодая сосенка. Действительно, напоминала стрелу, пущенную с небес. Как-то по-новому воспринималось все окружающее. Может, и мы сами оттуда, с неба.

Многое важное забылось, а эта сосенка все еще летит надо мной, напоминая ушедшее время, ушедших друзей той поры.

Ах, как это было давно. И как легко верилось в чудеса…

Запахи детства

Мое сибирское детство пахло новостройкой. Когда я шел из школы домой, на окраину села Кабухай, раскинувшегося над рекой Онон у самой границы с Монголией, – скипидарно-смолистый, хвойный, чащобный дух свежих сосновых досок, тяжелый запашок бетона, приятная вонь разогретой смолы, пресный аро­мат известкового раствора – все это сливалось в волнующее благовоние и стано­вилось все отчетливей. За нашей избой, срубленной наскоро, с лихостью масте­ров, отвлеченных от большой работы как бы на перекур, на игрушечную забаву, – возвышались в основном деревянные сооружения под мастерские, а также для хранения техники первой в районе машинно-тракторной станции. Тогда только входило в обиход это понятие МТС. И это было хозяйство моего отца – Сергея Демьяновича – прораба… Помнится, как сюда приехал первый трактор – голена­стый ХТЗ, собрав громадную толпу любопытных.

Работа занимала отца очень. В нашей избе по вечерам чаще всего велись разговоры о стройке. О тесе, горбыле, других сортах лесоматериалов. Об извести, гвоздях, цементе, гудроне, дегте (им намазывали нижнюю часть свай, чтобы не гнили в земле). О шифере, кирпиче, жести, красках, олифе и так далее.

Самая впечатляющая для меня картина тех лет – работающие пильщики, изготавливающие доски. Это, на мой взгляд, был герб, эмблема, опознавательный знак эпохи. Я нередко любовался этими двумя мускулистыми мужиками, тела которых были мокры от пота. Один из них стоял вверху простого сооружения из четырех стояков, на поперечинах которых закреплялось очищенное от коры бревно, другой – внизу, их соединяла длинная, в несколько лезвий пила. Это ви­дение меня сопровождает поныне. Много лет назад я не выдержал искушения и написал вот это:

На бревне и снизу –
двое
На концах одной пилы.
Пильщики – в поту от зноя,
Доски – в капельках смолы.
Вспоминается из мира
Давних детских полуснов,
Как игрушка на шарнирах,
Эта пара мужиков.
Оголенные по пояс,
Пилят,
А за их спиной
Край гудит, дымя и строясь,
Перед самою войной.
Лад характеров и силы.
Верхний, закрепив бревно,
Загоняет клин в распилы,
Чтоб не вязло полотно.
Звук пилы, сперва невнятный,
Выше и нежней к концу.
И струею ароматной
Бьют опилки по лицу.
Жизнь, на прихоти скупая,
Бесконечна и ровна,
Коль идешь, переступая
За пилою вдоль бревна.
С самодельной папироской
Редко делали привал.
Рядом с ними к свежим доскам
Я нередко прилипал.
Красота их и терпенье
Мне видней через года
Над различной дребеденью,
Заслонявшей их тогда.

Вот эта картина во мне живет, обозначая становой хребет того времени… Когда бывает невмоготу нести выпавшую на мою долю ношу, на память приходит эта картина. И ты вновь движешься, медленно-медленно, как бы «за пилою вдоль бревна»…

Кэпсие

Европеец думает в основном о здоровье. Встречаясь, он желает здоровья, ему ответно желают того же – в разной форме: здравствуй, здравия желаю, здоровень­ки булы и т.д. Вообще, встречный желает тебе добра: добрый день, доброе утро. Или мира: салам алейкум, шолом алейхем. Теперь чаще употребляют словечко «Привет!»

А вот в Якутии меня просто изумили приветствием. Встречный якут, вы­нув трубку из уст, приветливо кланяется тебе: «Кэпсие». Я думал, что это аналог обычному нашему «здравствуй». Когда же попросил друга, местного аборигена, перевести, что это значит, то очень удивился и долго размышлял над этой психо­логической причудой. Оказывается, это значит буквально «Рассказывай!»

Интересно, как бы к тебе отнесся друг-товарищ, если бы ты, встретив его после разлуки, вместо приветствия нетерпеливо бросил бы это слово? Вот тебе раз, ни привета, ни доброго пожелания, а давай сразу повествуй о том, что видел, что слышал, что думаешь, что там на свете происходит… Но через некоторое вре­мя, поразмыслив, понял это нетерпение человека, живущего на просторе в при­близительно третью часть Европы, а населенном менее чем миллионом человек. Встречаются на твоем пути по тайге люди редко-редко. А жажда знать обо всем на свете велика. Вот и нетерпеливо приветствуешь встречного: «Рассказывай!»

Изначально с этого, видимо, начиналась литература.

Рассказывай!

Дурачок

Перевидал дураков на веку!.. Самых различных. И даже чиновных. Знал одного командира полка, при речах которого окружающие стыдливо прятали гла­за из-за непроходимой дикости и несуразности его речей.

Встречалось немало и злых дураков-идиотов, мужичков себе на уме, жадных, наглых, бессовестных.

А этого звали ласково: дурачок, заметьте, не дурак! Он был бы очень кра­сив (ладный, стройный, румяный, голубоглазый) – если бы не болезненная медлительность, не некая отталкивающая неряшливость, не влажные коросточки в углах губ, не отвратительное шмыгание сопливым носом, когда эта гримаса де­лает физиономию отталкивающе-безобразной. Он словно изнемогал под тяжелой думой – соображал тяжело-тяжело.

Служил он в нашей роте запасного полка, где мы, только что призванные в армию, проходили подготовку одиночного бойца, чтобы через три месяца отправиться на фронт. Кажется, его потом все же отчислили из армии, во всяком случае, во время принятия присяги 1 Мая 1944 года я его в нашем полку уже не видел.

А запомнился он мне своими воистину запредельными вопросами. Однаж­ды на политзанятиях, когда речь шла о гордости за свою родину, когда политрук внушал нам, как она велика – одна шестая суши всего земного шара! – дурачок с невинно-ангельским видом поднял руку. «Чего тебе?» «Вопрос можно? Ведь и они могут сказать, что их родина самая большая». «Кто – они?» – насупился политрук. «Ну, эти... враги... наши. И они своим солдатам скажут, что их страна занимает одну шестую часть света». Бедный политрук не знал, что дурачок не может мыслить логически, что объективные истины для него не существуют, и начал ссылаться на точные понятия, сыпал цифрами, водил указкой по карте. А дурачок в ответ на вопрос: «Ну, теперь понял?», грустно-виновато улыбнулся: «Но у них же свои карты! И на карте можно нарисовать все, что хочется!»

И сколько ни воспалялся политрук, наш дурачок, потупив белесую голову, бубнил: «Напечатать можно другие цифры... У них выходит, наверное, то же са­мое, что их земля одна шестая суши...»

Больше всего он умилил всех на стрельбище. Нажимая на спусковой крючок, он всякий раз резко опускал голову, словно стараясь спрятать ее под себя. «Чего ты прячешь голову?!» – ярился помкомвзвода. «Дык, чтобы пуля не попала в за­тылок». «А почему она должна попасть в твой затылок?!» «Вы же сами на доске рисовали траекторию. Такая дуга получается. А если ее продолжить...» «Что, кого продолжить?» «Да эту самую... траекторию... Получится круг... И пуля вернется в то место, откуда пущена...»

Помкомвзвода даже растерялся. Дурачок, что с него возьмешь?! «Это я начертил в вертикальной плоскости дугу эту!.. Понимаешь, вот так пуля полетит вверх, а потом снизит эту... траекторию чертову... И упадет на землю...» После затруднительного молчания дурачок, простодушно улыбаясь, подвел итог: «Это вы так говорите. А на самом деле, может быть, пуля вот так летит, – он очертил над головой круг, – над землей? А? Облетит круг, и мне в затылок...»

С годами я, вспоминая его, думаю, что он был не так уж глуп. Скорее обладал поэтическим мышлением... Ведь это здорово сказано: пуля, пущенная тобой, прилетит тебе же в затылок...

Котлета по пятницам

Уходит из памяти, бывает, большое событие, а запоминается подчас какая-нибудь мелочь. Вот, к примеру, эта котлета. Я ее помню совершенно отчетли­во через пять с половиной десятилетий. Прошли и ничего почти не оставили в памяти некоторые громадные сдвиги истории – так, голое русло когда-то бурно мчавшегося потока с овальными валунами, с галечными наслоениями, хранящи­ми следы завихрений течения. С другой стороны, эта котлета своеобразный исто­рический символ. Если хотите – поучительный пример опыта человечности. Да, да. Она мне много говорит.

Нашему поколению пришлось пережить не один голод. Помню, как в начале тридцатых почти полностью вымерло наше село Тетеревино на Белгородщине. В ту зиму через него бесконечным потоком двигались голодающие с Украины, мно­гие падали и замерзали прямо на дороге, трупы складывали во дворе раскулачен­ного мужика по фамилии Леонов, жившего напротив нас. Так врезалась в память та пора, что хотя мне шел всего пятый год, а вот даже фамилию этого нашего со­седа до сих пор помню. Мучительная картина: ночь, в хате холодина, я просыпа­юсь, укрытый на лавке, при свете чадящей лампы надо мной молится высохшая, словно мумия, мать, улавливаю слова: «Господи, прибери сыночка раньше меня, чтобы не мучился без меня один-одинешенек». Так что проблема питания все те годы была нешуточная. А тут война. В запасном полку нас, семнадцатилетних истощенных новобранцев, зимой с сорок третьего на сорок четвертый кормили так скудно и плохо, что вынуждены были образовать особый батальон «выздо­равливающих», то есть не способных от истощения выполнять службу. Там было «дополнительное питание» в виде отвара из хвои. Я видел их – Боже, какие это были скелетоподобные парнишки, изъеденные вдобавок чесоткой. Интенданты крали, как могли.

И вот после запасного я оказался в учебном танковом полку в поселке Пес­чанка под Читой. И тут оказалось, что той нормы, что нам полагалось, если из нее не красть, да если навести порядок в столовой, чтобы было чисто, чтобы го­товили вкусно, – худо-бедно хватает солдату. Конечно, в таком возрасте аппетит вообще неутолимый. Но все же.

Командовал полком капитан Мельников, после тяжелейшего ранения и контузии у него были припадки эпилепсии. Его хотели уволить из армии, но он до­бился своего и вот пришел в наш полк. Худущий, сутулый, с поджатыми губами, хмурый. Однажды во время развода караула, на котором он присутствовал, оде­тый в темно-серую танкистскую еще довоенную шинель, с ним случился припа­док: он рухнул, забился в судорогах, в углах губ выступила пена… Худущий, бо­лезненный, но неизменно бодрящийся. Даже во время припадка, в беспамятстве, он, казалось, делал невероятные усилия унять конвульсии, чтобы не осрамиться перед подчиненными. Его тут же унесли.

Наш полк – этот целая академия танкового искусства, офицеры и сержанты-сверхсрочники были еще до войны подобраны один к одному, все очень знающие специалисты. Они всеми способами рвались на фронт, писали Верховному – не удержать. У каждого была семья, на нее положенного пайка, конечно же, не хвата­ло. Первое, что сделал новый командир, это собрал стариков поселка, предложил им создать рыболовецкую бригаду – рядом речка Ингода, очень рыбная. Стари­ки, которым выдавали кое-что из списанной амуниции, понемногу керосину для ламп (его негде было ни купить, ни украсть), еще кое-что, охотно взялись за дело. Рыба появилась на столах офицерских семей, что ободрило наших командиров-преподавателей. А нам, солдатам, каждую пятницу в дополнение к ужину пода­вали по рыбной котлете. Она была очень вкусной. Конечно, небольшая добавка, но, главное, впервые за всю войну я почувствовал, как и мои сослуживцы, что хоть кому-то, хоть одному из старших есть до нас дело. Ведь все время только казенщина, только команда, только окрик, только должен, должен, да еще обя­зан… Это очень много значит (и не только в армии), когда чувствуешь, что о тебе кто-то хоть капельку заботится, что кому-то ты дорог. И сил прибавляется – они удваиваются. И теплей вроде становится на морозе. И на душе уютней. Что там разговоры о сострадании и милосердии без изобретательного и деятельного уча­стия?! Так, подачка. Эта котлетка по пятницам до сих пор греет мое сердце и не дает ходу безнадежности, неверию.

…Мы, к тому времени уже привыкшие к потере товарищей, непритворно горевали, когда Мельников неожиданно, что называется, прямо на ходу, проверяя готовность машин в парке, наклонившись к неисправному аккумулятору, вдруг упал замертво.

Сколько грехов ему простилось, каким чистым он предстал перед Всевышним – за ту прозаическую котлету, которую вскоре после его ухода перестали нам давать по пятницам, так как рыболовецкую бригаду распустили как незаконную.

Самый сладкий арбуз

По контрасту с нынешней серостью будней перед глазами часто возникает одно видение кишиневского базара, заваленного овощами, фруктами, арбузами, – тогда сказочно дешевыми. Среди толпы вижу шагающего навстречу броско оде­того Эмиля Лотяну. Он картинно выступает, держа над правым плечом руку с небольшим арбузиком на ладони. И напоминает атлета, готовящегося толкнуть чугунное ядро.

Давно не встречались: он был в отъезде, в Америке, где снимал свою «Анну Павлову». Еще в самом начале шестидесятых мы познакомились на просмотре какого-то фильма, потом долго работали рядом на студии «Молдова-фильм», об­щались на всевозможных поэтических дискуссиях в Союзе писателей.

Вспоминаю, какие горячие споры, какие бури возникали порой из-за сущей чепухи. Как все были увлечены! И какие заметные кинокартины выходили в нашей студии – «Колыбельная», «Человек идет за солнцем», «Горькие зерна», «Последний месяц осени»… Вспоминается, как снималась первая лента Лотя­ну, окрашенная в романтические тона революции, – «Ждите нас на рассвете». Во время съемок, обсуждая отснятое, шутили: «Жрите нас на рассвете». С такой действительно всепожирающей страстью двигалось дело. Мне приходилось по службе, а то и просто из интереса, приезжать к нему на съемки.

В те времена Лотяну был как-то театрально возбужден, картинно экзальтирован, делал непривычные в обиходе жесты. Замечательная художница Валентина Руссу-Чобану изумительно точно выявила характер Эмиля. Изобразила его в непривычно ярком костюме среди как бы сдвинутого невидимым вихрем интерьера – открытое лицо любознательного мальчишки с широко открытыми, жадно вбирающими в себя окружающее глазами. Может быть, он отдаленно походил в представлении художницы на своеобразного арлекина с неизбывной грустинкой во взоре…

Таков он был и в этот час – в огненно-желтой тенниске, голубых брюках, заморских замшевых изысканно-сероватых туфлях. Ни на кого из окружающих не похожий. Мне показалось, что за легкой наигранностью и слегка патетическими жестами он прячет смущение, ранимость, сомнение в своих возможностях: все это так свойственно почти каждому истинному художнику. Хотя я не разделял его художественного стиля и манеры, о чем сразу ему откровенно признался, мы дружили, любили, встретившись, вдоволь поговорить. А толковать с ним было очень интересно: он много знал, у него был оригинальный взгляд на вещи, он иначе, чем я, видел окружающее и иначе судил о многом. Между прочим, он все время намеревался снять фильм по книге какого-то (не помню) английского классика и намеревался взять меня на роль стареющего лорда: «Посмотришь, получится как надо. У лордов физиономии очень даже простонародные. Ты не обратил внимания. Ну, хотя бы по телевидению или в кино». Что вызывало у меня усмешку…

Во время этой встречи на базаре мы припомнили, как в середине шестидесятых он рассказывал мне о съемках Сергея Бондарчука, затеявшего воплотить в кино «Войну и мир», на которых Лотяну побывал. Бережно достав из бумажника кусочки широкоформатной пленки, с обычной возбужденностью он стал горячо объяснять новаторство этого режиссера при съемках батальных сцен и подарил мне кусок пленки с кадрами разворачивающейся пехоты…

В те дни «Советская культура» поместила его пространную и дельную статью, где он затрагивал больные и почти неразрешимые вопросы жизни и искус­ства (кстати, они сегодня сделались еще острее). Среди толчеи базара мы толкуем о тончайшем веществе поэзии, которое так или иначе придется добывать худож­никам, платят за это или нет. По правде сказать, именно это место – самое под­ходящее для подобных интеллектуальных диалогов. И мне внезапно вспомнился другой «базарный» собеседник. В эти годы на рынке я нередко сталкивался с дру­гим поэтом – Виктором Телеукэ. Нас пихают прохожие, мы мешаем базарному транспорту, а у нас речь об истоках экзистенциализма, о том, что многие люди, не подозревая об этом направлении философии, стихийно исповедуют эту систему мысли, и малограмотная мать поэта в его детские годы говорила почти то самое, что теперь он вычитал у знаменитых философов…

У Лотяну устала рука держать арбузик над плечом, и он переложил его под мышку. В это время из-за прилавка, где торговали корейцы (тогда их было у нас много, они подряжались выращивать бахчевые), вышла молодая кореянка, держа на весу в двух руках перед собой огромный арбузище. Подавая его Лотяну, она торжественно, по-пионерски произнесла: «Товарищ Лотяну, позвольте вручить вам от имени благодарных зрителей подарок. И сказать спасибо за ваше кино.. Я и мои друзья любим ваши картины». Он сперва не понял, чего от него хотят – так это было неожиданно в будничной суете базара. Наконец до него дошло: его та­ким образом хотят отблагодарить за недавние фильмы «Лэутары» и «Табор ухо­дит в небо», за его гордых и благородных цыган, навеянных горьковской «Стару­хой Изергиль», за такое красочное, такое буйно-музыкальное зрелище, манящее в романтические дали возвышенных и небывалых страстей…

Лотяну поблагодарил, спросил ее имя, помахал рукой остальным кореянкам и корейцам за дощатым прилавком, заинтересованно, с ласковыми улыбками следившими за происходящим, взял подаренный арбуз под правую руку, а ма­ленький я ему помог переложить под левую. Это его скособочило, он потерял свою аристократическую осанку, всегдашнюю значительность облика, и укориз­ненным тоном проговорил: «Вот видишь! А ведь ты не напишешь об этом! Рас­сказать – не поверят!»

Укоризненность его тона объясняется тем (повторюсь), что я, признавая за­служенный успех его лент, признавая талант, не мог скрыть, что смотрю их всегда с мучительным чувством внутреннего неприятия. Ничего не поделаешь, никак не могу преодолеть их особую условность. Но это уж моя личная проблема. И объясняется это, по-видимому, скорее почти сектантской узостью моих вкусов. Впрочем, стихи его мне очень нравились, они были значительны и волновали меня своим загадочным напряжением, был в них какой-то дальний отголосок Лорки. Некоторое время спустя после этой «базарной» встречи я написал в газете заметку про историю с арбузом.

И вот пришло время возвратиться к этому маленькому происшествию. И делаю это с теплым ностальгическим чувством.

Надо сказать, что заметку об этой встрече я опубликовал больше десятка лет назад, когда Лотяну еще вовсю трудился. Как-то встретившись с ним в городском парке, мы вспомнили об этом самом арбузе. Он читал мою заметку и пошутил: «Ну, теперь-то точно ты будешь играть у меня лорда. Да я научу, не пугайся, там особого актерства не потребуется». Выглядел он утомленным, слегка оплывшим, не похожим на того молодого Лотяну, которого я как-то увидел в холле москов­ской гостиницы «Россия» догонявшим милую девчонку с криком: «Подождите, не пугайтесь, я кинорежиссер, хочу вас снять в роли балерины! Подождите же!». Он тогда пролетел метеором мимо, не заметив нас с женой…

Потом он снял еще несколько лент. И вдруг прошел слух: умер на пути, чуть ли не в самолете. Да, завидная судьба – умереть в полете.

А та давняя моя заметка, опубликованная в какой-то кишиневской газете, кончалась так:

«Не знаю, куда занесла нынче судьба Эмиля Лотяну, паспорт какой страны он носит. Ходили слухи, что обосновался он где-то далеко-далеко. Не думаю, что теперь ему удастся подняться до тех вершин, которыми отметился в молдавском кино: ушли лучшие годы, да и другие ветры, другие страсти бушуют теперь в искусстве. Но где бы он ни был, что бы ни делал, наверняка тот арбуз, препод­несенный неизвестной торговкой-кореянкой, был для него самым сладким из всех»…

И это хочется повторить теперь, когда он уже не услышит меня.

Комендатура

«От песенок разговор обратился к стихотворцам, и комендант
заметил, что все они люди беспутные и горькие пьяницы,
и дружески советовал мне оставить стихотворство, как дело службе
противное и ни к чему доброму не доводящее»
А.С. Пушкин. «Капитанская дочка»

– Может, ты еще и поэт? – спросил он с едкой насмешкой.

– Да, – согласился я, полагая, что все на свете при слове поэзия мгновенно умнеют и добреют. – И стихи пишу. И печатаюсь. Даже в журналах.

– Тогда иди чистить уборную! – произнес он с невыразимой ненавистью, проглотив непроизнесенное слово «гад» и едва слышно скрипнув зубами.

Этот разговор произошел, когда два молодых солдата-пехотинца с повязкой патруля на рукаве, задержав меня при выходе с читинского вокзала, привели в комендатуру и поставили перед сержантом, одетым в офицерскую шинель нарас­пашку, синие диагоналевые галифе, хромовые сапоги. Белокурый, красногубый, голубоглазый красавец-куколка. По всей видимости, «ходок» по бабам. Портили его лицо лишь небольшие коросточки по углам губ.

Я приехал в Читу по указанию политуправления Забайкальского военного округа на конференцию писателей Забайкалья, которое должна была учредить областную писательскую организацию. По всей видимости, дежурным по комен­датуре нужно было перед начальством продемонстрировать свою «работу», они хватали всех солдат у вокзала, и меня взяли, так сказать, для галочки. Задержан­ный ни за что, грубо, хамски, я протянул хлыщу-сержанту командировочное удо­стоверение, полагая, что тот сразу поймет, с кем имеет дело. Но, прочитав слова «Союз писателей», он почему-то нездорово возбудился и задал этот вопрос, что приведен выше…

Сидевший у окна над книгой молодой лейтенант поднял голову и немного охладил пыл сержанта:

– Уборную сегодня уже почистил один такой «артист». Пусть подметет двор и проваливает.

Сержант, похоже, любимец начальства, не согласился:

– Нет, пусть еще раз почистит, – помолчав, добавил: – А потом и подметет.

От обиды я чуть не взвыл. К этому дню я прослужил в армии солдатом уже пять с половиной лет, участвовал в боях, имел ранение, медаль «За отвагу», а этот юнец, по всей видимости, кладовщик со склада ПФС, так нагло, с беспричинной ненавистью командует мной. Я чувствовал, что его раздражают мои черные по­гоны танкиста. Я служил в 6-й гвардейской танковой армии в городке Борзя и не раз был свидетелем стычек солдат разных родов войск. Но, кроме этого, я понял : этих людей выводит из себя слово «поэт».

– А что я натворил? За что меня задержали?

Сержант с сарказмом ухмыльнулся:

– Сапоги не почищены.

– Где?! – я вытянул ногу в начищенном сапоге.

– На бороде! Он еще спорит. Отправим прямо на губу!..

Много лет спустя мой давний приятель Давид Кугультинов, у которого я был дома в Элисте, – мы сочиняли большой диалог о Пушкине для журнала «Лите­ратурное обозрение» – рассказывал мне нечто подобное. Надо сказать, он тогда не мог приехать в Москву, как мы прежде договорились, – был очень утомлен, так как только что вернулся из поездки в Японию в составе делегации СП СССР. Между прочим, там был окружен особым вниманием как представитель народа, упомянутого Пушкиным: «Друг степей калмык». Когда его, бывшего офицера-артиллериста, прошедшего войну, за невинное сопоставление колхозов с подоб­ными хозяйствами в Европе, высказанное в частном письме, отправили в лагерь в Воркуту, на лесоповал, какой-то небольшой лагерный начальник спросил, а какая у него профессия, Давид ответил:

– Поэт, член Союза писателей СССР.

О, как взвился начальничек:

– Уборную чистить – этого калмыка! Уборную чистить!.. Поэт!!!

Почему некоторых людей, в особенности маленьких начальников, выводит из себя это слово, я долго не мог понять.

С тех самых лет солдатчины я никогда не употребляю этого слова в отношении себя, в лучшем случае представляюсь: литератор. Но бывает, нужно правиль­но назвать свою профессию. Как-то, собираясь в туристическую поездку за гра­ницу, заполняя анкету, на вопрос о профессии, чтобы точно определить ее (дело происходило в Молдавии), написал: «русский писатель». Не молдавский. К этому времени я выпустил десятка полтора книг и книжек. Надо было видеть, каким гневом вспыхнуло лицо сотрудницы нашего Центрального Комитета партии, за­нимающейся вопросами туризма:

– Русский писатель – это Толстой! Тургенев! Чехов!

– Но это моя профессия, у нас государством узаконен статус писателя. Я с утра и до ночи только этим и занят. Я этим кормлюсь. Как иначе прикажете име­новаться? А что русский – что же тут позорного?

– Ха! Он не понимает!

Да... Вот если бы я был хотя бы маленьким начальником – другой разговор. Сейчас в это трудно поверить, но мне отказали в поездке в Африку…

Как-то Андрей Лупан мне рассказал, что к нему, когда он возглавлял Союз писателей Молдавии, зашел один секретарь райкома со словами:

– Слушай, дай мне человек пять прозаиков, я им скажу, что писать, у меня такой роман в голове. Скоро мне на пенсию, тогда пройдусь по их писанине и вы­пущу мировую книгу. Почище «Тихого Дона».

Тоже – художник слова.

И по сей день я чувствую себя как бы в той читинской комендатуре. В мире ничего не изменилось… Нет, вру – изменилось к худшему: теперь писатель, поэт уже на правительственном уровне вообще выброшен из жизни как вредный эле­мент. Его гражданский статус не определен. Так, какой-то вызывающий раздраже­ние чудак, бомж. Наконец-то чванливые ничтожества чувствуют себя хозяевами. На что им волхвы, пророки, какие-то там еще поэты?! Этим людям – низменным, ушлым, примитивно прагматичным, верящим только в силу денег… Естествен­но, что-то светлое не из их мира, что-то непонятное – пугающе враждебно им. Вот был бы я шансонье, поп-музыкант или комик-анекдотчик, можно было бы за деньги пригласить на именины или иное ресторанное действо – на забаву…

Признаться, я до сих пор вздрагиваю, увидев патрулей с красной повязкой на рукаве. А вообще-то, не труслив…

Опасная строчка

У Пушкина есть незаконченное стихотворение, сделавшееся эпиграфом к телевизионной передаче «Очевидное-невероятное». В свое время эта передача была весьма популярна. Но была там крохотная кляксочка, пятнышко… Всякий раз, когда появились пушкинские строки, грамотный зритель испытывал некото­рое недоумение. Стихотворение крохотное, всего пять строк, так и в нем оказа­лась урезанной последняя строка. Вот оно целиком:

О сколько нам открытий чудных
Готовят просвещенья дух
И опыт, сын ошибок трудных,
И гений, парадоксов друг,
И случай, Бог изобретатель.

Это стихотворение считается началом какого-то незаконченного произве­дения, напечатано в числе других под общим заголовком «Отрывки». Но оно вполне самостоятельное, полное. И какое глубокое. Как всякий живой организм (подлинное произведение искусства – живое существо, единая организация), становится калекой при утере хоть какой-то частицы. До чего доходила цензура (а может быть, и самоцензура), если правили самого Пушкина! Кого-то пугало упоминание Бога в научной передаче. Зрителей же возмущало такое своеволие этих «интерпретаторов». К примеру, однажды мы с Давидом Кугультиновым за­говорили об этом в печати. Журнал «Литературное обозрение» опубликовал нашу пространную беседу под заголовком «Товарищ вдохновенный…». (№ 6, 1979 г.), где мы затронули и «пропажу» последней строки этого стихотворения. Отметив, что передачу великолепно ведет профессор Капица, мы выразили досаду на та­кую «вольность» телевидения в отношении пушкинского текста. Конечно, было направлено по экземпляру журнала, как теперь говорится, во властные структу­ры. И ничего. Никакой реакции. Так продолжалось многие годы.

..Смотрю не так давно «Очевидное-невероятное» и с удовлетворением вижу – «опальная» строчка встала на свое место. Какова же сила поэзии, если для вос­становления всего одной строчки стихотворения понадобилась смена обществен­ного строя…

«Разберите стихи на слова…»

…Как жалко – полные добра и любопытства друг к другу, мы не могли разговаривать: он не знал русского, я – испанского. Этот мой новый родственник – испанец, точнее, каталонец, по имени Аарон, – был улыбчив, общителен, привет­лив, и по всему было видно – хороший парень. Выглядел он превосходно – высо­кий, смуглый, белозубый, тщательно по-европейски одетый в добротный костюм с белой рубашкой. Ему хотелось говорить. Да и мне многое хотелось услыхать от него. И порассказать ему.

Больше года назад моя внучатая племянница Анюта, которую в давние годы мне доводилось нянчить, – вот время бежит! – вышла за него замуж. И посели­лись они аж в Ирландии, в Дублине (они произносят Даблин), где ей предложили хорошую работу в международном банке, и он тоже нашел там себе место. У меня накопилось немало снимков их свадьбы в городке под Барселоной, а также их жизни в Ирландии.

Вот приехала с мужем погостить в Кишинев к ее родителям, и навестили меня. Мы вместе посетили кладбище, убрали могилы ее бабушки и деда и моей покойной жены. И оттуда завернули в мой одинокий приют. Аннушку я отправил на кух­ню, показав, где что лежит, чтобы приготовила закуски, а с Аароном остались в моей рабочей комнате. Как я уже сказал, нам хотелось поговорить, но он не знал ни русского, ни молдавского, я же по-испански знал только «no pasaran!» – слова, заученные в пионерском детстве, когда все наши лучшие помыслы были связаны с Испанией, где впервые в открытую столкнулись наши с фашистами. «Они не прой­дут!», – мы с друзьями, тогда десятилетние-двенадцатилетние мальчишки привет­ствовали друг друга эиой клятвой, подняв над правым плечом зажатый кулак.

Между прочим, я впервые попробовал апельсины в нашем далеком-далеком промороженном поселке Оловянная у самого слияния Китайской и Монгольской границ, где, как известно, цитрусы не растут. Ими были завалены продуктовые магазины и киоски. Каждый апельсин и лимон был аккуратно завернут в узор­ную папиросную бумагу. Их посылала республиканская Испания в ответ на бес­прецедентную помощь Советского Союза. Тогда у нас ходили слухи, что и наши оловянинские ребята добровольцами сражаются там...

С кухни уже донеслись аппетитные запахи. А я все никак не мог найти способа общения с Аароном. Начал что-то о футболе, делая «футболистские» жесты ногами и руками, приговаривая: «Барса» – название футбольного клуба Барсело­ны (Аарон оттуда). Он отозвался: «Милано», показывая жестами, как его барсе­лонцы забивают голы итальянцам. Больше не нашлось общей темы.

И вдруг меня осенило – вот же двуязычные тома испанской поэзии, они могут сыграть роль разговорника! Схватил с полки толстенный том, порылся в нем, остановился на стихотворении Леона Фелипе, которое я давно знал и любил, и оно в какой-то степени выражало мои чувства. Оно начинается словом: «Брат». Показываю пальцем первую строку на странице с испанским текстом. Аарон про­читал, сверкнул улыбкой – понял мое обращение, одобрительно поднял большой палец. Но не оторвался от строк:

Брат… С тобою твое добро:
Лошадь, очаг, ружье.
Мой только древний голос земли,
Все остальное – твое… и т. д.

Я по-русски прочитал, подчеркнув строку: «Все остальное – твое…» Он улыбнулся благодарно – понял! Потом на минуту задумался, перевернул несколь­ко страниц, с улыбкой протягивает мне книгу, уперев палец в строку, кончающу­юся словом, напечатанным вразрядку: «Сестра!». Он нашел родственное понятие – в ответ на «Брат». Но я пробежал и все остальные строки, ведущие к этому конечному слову. Возможно, он и не прочитал начальных строк стихотворения, поймав только это: «Сестра», и, конечно же, не намеревался просвещать меня по­литически, но я и он синхронно вернулись к началу:

Россия, благородная Россия!
Ты во сто крат святей и благородней
С тех пор, как жезл и скипетр свой сломав,
В свои ты руки серп взяла и молот!

Я, конечно, хорошо знал творчество Антонио Мачадо, и это его стихотворение как-то даже перепечатал в своей газете «Литератор» (десяток лет назад выпу­скал на свои скудные средства при поддержке одного товарища-бизнесмена) – в назидание нашим молодым стихотворцам. Но никогда не думал, что оно прозву­чит так интимно. В голове промелькнуло: значит, испанцы помнят своих замеча­тельных антифашистов. Ведь Мачадо сражался до конца за республику и умер в колонне беженцев в горах по дороге во Францию. Это было в 1939 году.

Судя по выражению лица Аарона, он знал – что выбирал. Я уже хотел перевернуть страницу, но он указал на последние строки:

От горы к горе и от реки к реке
Испании ты слышишь голос.
Раскат грозы военной покрывая,
Гремя от моря и до моря,
Он говорит тебе:
– С е с т р а!

Ну да, я показал ему стихи, начинавшиеся словом «брат», он отозвался голосом Испании – «сестра».

…Любопытно, мы так увлеченно разговаривали с ним через этот том поэзии, что совсем не чувствовали языковой преграды. И, более того, общение было бо­гаче, чем могло быть на словах, так как понятиями нам служили спрессованные в строфы целые созвездия мыслей и понятий.

Так длился наш разговор, и толстенный том «Испанская поэзия в русских переводах на испанском и русском языках» («Прогресс», Москва, 1978) осталась на моем столе в виде своеобразной «стенограммы» нашей беседы.

Я говорил: «Хуан Рамон Хименес», книга раскрывалась на этом имени. Я люблю его нежное стихотворение «Хромоножка»:

Девочка щебечет: «Хоть немножко
Подождите – я ведь хромоножка!»…
Дети в белом, с гомоном и свистом,
Мчат, крича, хохочут: «До-го-ни!...»

Это чудное стихотворение, из которого я процитировал четыре строчки, объединяет нас чувством нежного сострадание к незнакомой девочке, у которой «Затекло плечо от костыля. Как чужая, ножка волочится. Еле дышит. Пот на лбу. Садится на траву. Глядит на тополя. Плачет и смеется: «Хоть немножко подожди­те…» И я вытираю мокрые глаза… Чувствую за плечом прерывистое дыхание Аарона…

Он говорит: «Гонгора» Видимо, это его любимый поэт. Я открываю Стихи Луиса де Гонгоры, и мы вместе читаем его затейливые строки… Я называю самых дорогих мне испанцев: Рафаэля Альберти, друга расстрелянного Гарсиа Лорки, Мигеля Эрнандеса, после поражения Республики приговоренного к расстрелу и погибшего в фашистской тюрьме, словом путешествуем по пространству испан­ской истории, так горячо задевающей и сердца русских.

Моя пролетарская кухня отрывает нас от магнита стихов. Аннушка уже давно выставила мои незатейливые закуски и грубые напитки. А я опять возвращаюсь к Леону Фелипе – с его слова «брат» начинался наш разговор на этой поэтической Библии, читаю «с выражением»:

Разберите стихи на слова.
Отбросьте бубенчики рифм,
Ритм и размер,
Даже мысли отбросьте.
Провейте слова на ветру.
Если все же останется что-то,
Это
И будет поэзия.

Ну, что же, мы и разобрали только что стихи на слова. И насыщены, опьянены волнующими чарами, волшбой прочитанного. Теперь, когда поэзию затоптали в грязь, заменив ее жалким скоморошеством, когда люди перестали читать, а му­сорные свалки завалены книгами, в том числе и вышедшими из-под пера гениев, я никогда и не думал, что поэзия может нести и такую службу – быть толмачом, свя­зывать людей высоким и благородным. Поэзия, помимо всего, – стихия общения.

А вообще-то, ныне следует чаще провеивать слова на ветру…


Николай Савостин – заслуженный деятель искусств Молдавии, кавалер Ордена респуб-лики, орденов Отечественной войны II степени, «Знак почета», медали «За отвагу» и других. Лау­реат Международной литературной премии имени великого князя Юрия Долгорукова. Постоянный автор «Русского поля».

1 1 1 1 1 Рейтинг 0.00 [0 Голоса (ов)]

Литературно-художественный и публицистический журнал
Ассоциации русских писателей Республики Молдова

Учредитель и главный редактор – Олеся Рудягина

Редколлегия: Валентина Костишар, Олег Краснов, Виктория Алесенкова, Сергей Пагын, Татьяна Орлова

Литературный редактор и корректор – Марина Попова

Художник – Сергей Сулин

Вёрстка – Людмила Ильина

E-mail: Этот адрес электронной почты защищен от спам-ботов. У вас должен быть включен JavaScript для просмотра.

Наши партнёры

в Молдавии

ПУЛЬС - онлайн газета дня

за рубежом

Русские в Казахстане 

Всеукраинская газета "Русский Мир. Украина"

 

«Ритм Евразии» интернет-портал

Портал русской общины Эстонии

 

Международный творческий ресурс соотечественников "Подлинник"

Красноярское Время

Информация

Информационно-аналитический портал "Русские в Молдавии"

Информационно-аналитический портал "Русские в Молдавии" разработан для освещения и популяризации Русского мира, поддержки движения соотечественников в Республике Молдова.

Все заинтересованные стороны приглашаются к сотрудничеству!