Русские в Молдавии

Информационный портал "Русские в Молдавии"

logo 11

Вт18122018

ОбновленоПт, 25 Март 2016 12am

Back Вы здесь: Русское поле Русское поле № 1 (5) Один в поле – воин Николай Савостин. Возвращение поэта

Николай Савостин. Возвращение поэта

Автор: Николай Савостин

К 100-летию Андрея Павловича Лупана

Художники всех родов и жанров, когда бы они ни жили и в каких бы условиях ни находились, оставляют грядущему память своих поколений. Для благодарных потом­ков это и жизненные уроки, и наслаждение искусством, и сама история. В случае если какой-то период времени оказывался не отражённым в литературе, то его как бы не существовало в истории, – остается пусто­та, провал.

Андрйя Павлович ЛупанСледуя за Андреем Лупаном, мы дышим плотной атмосферой сложнейших событий его века, встречаем трепетно на­писанные портреты его земляков, простых крестьян-тружеников, борцов за лучшее бу­дущее, погружаемся в мысли и тревоги его современников. Мы видим колодец некоего крестьянина Пахома, бескорыстно выры­тый в поле для всех, кому захочется утолить жажду. И этот колодец в стихах становится своеобразным символом. Это стихотворение позднее породило целый поток под­ражаний в молодой поэзии тех лет… К слову сказать, этот колодец не выдуман, он существует неподалёку от родного села поэта, его мне показывал Андрей Пав­лович во время одного из многочисленных наших совместных путешествий по Молдавии. Поэт рисует забытую деревню, он печётся о её судьбе. В его стихах – холмистая земля родины. А главное – растворен образ самого автора, как принято говорить, лирического героя, – человека чистого душой, благородных помыслов, понимающего и любящего людей. Нельзя забывать, что это был еще и влиятель­ный публицист, отзывающийся на коренные вопросы бытия. При этом он никогда не позволял что-нибудь опасливо обходить, чтобы не задеть «начальство».

В последние годы его творчество определённые силы хотели исключить из жизни, поэтому оно недостаточно знакомо подрастающему поколению. Уж очень кому-то его мощная фигура мешала утверждению собственных амбиций. Но се­годня стало ясно: Андрей Лупан возвращается к читателям, он был и остаётся вы­дающейся личностью не только своего времени. Его вклад в развитие молдавской литературы неоценим. Произведения Андрея Лупана широко звучали не только в Молдове, но и во всей стране. Долгие годы он возглавлял Союз писателей Мол­довы. С его помощью, при его прямом содействии выросли целые поколения на­ших прозаиков и поэтов. Он добился возвращения классики родной литературы в культуру республики. Чего это стоило для него – не расскажешь.

Он был так же неутомимым общественным деятелем, авторитетнейшим академиком Молдовы, членом Международного Совета Мира, Председателем Вер­ховного Совета Молдавии. Не найдётся, наверное, населённого пункта в нашем крае, где он не побывал бы на встречах с читателями, где не решал бы различные вопросы в качестве депутата Верховного Совета МССР и СССР.

Многие годы этот замечательный человек дарил меня своей дружбой, и я остановлюсь в своих заметках на некоторых наблюдениях, так сказать, личного характера...

* * *

Незадолго до своего конца он решил сфотографироваться «при всех регалиях» и позвонил мне: «Приди, нужна твоя помощь». Нужно было прикрепить к пиджаку ордена, а он понятия не имел, какая награда следует за какой, какую почётную медаль следует носить на груди слева, а какую справа. Тяжеленным оказался этот парадный (самый непритязательный из всех) пиджак. За всю жизнь он никогда не носил наград, лишь иногда в самые последние годы прикреплял к лацкану пиджака медаль Героя Социалистического труда, безоговорочно прекло­няясь перед словом Труд.

Сфотографировался, испытывая сильное смущение, это было видно по его лицу, и повесил отяжеленный пиджак в шкаф. С изрядной долей иронии смотрел он на эти знаки, столь мучительно желанные для многих его современников.

* * *

Он расписывался необычно, – переставив наоборот слова: Лупан Андрей. Так подписывают свои тетради младшие школьники, в возрасте, когда имя человека ещё так мало говорит, а важна фамилия. На обложке его книг стоят слова именно в таком порядке. Этим он как бы сбивал обычную у посредственных ли­тераторов спесивую претенциозность, – они ставят своё имя впереди фамилии, в которой как раз и находится, так сказать, приоритет личности – запечатлена па­мять поколений предшественников. Как говорил Блез Паскаль, полумонашеский образ жизни которого как-то соответствовал морали Андрея Павловича, – весь последовательный ряд людей есть не что иное, как один человек, существующий вечно. И Андрей Павлович остро чувствовал себя частицей в этом последователь­ном ряду людей.

В нем же это было в постоянной борьбе – партийность, долг, с одной стороны, и стремление уйти подальше от города, от мирских страстей, от крикливой и пёстрой обыденщины той поры, перенасыщенной казённым пафосом. Он много

знал о человеке, о том, как легко многие отказываются от совести ради дости­жения призрачного сиюминутного «успеха», он не обольщался даже как бы бес­спорными понятиями и не раз высказывался в том духе, что на волне демократии может придти такой дядя, что все застонут от ужаса ...

Он был последовательный коммунист, но его не любили (это мягко сказа­но!) партийные деятели наиболее лицемерного толка, и он сам не переносил таких. Переводя его, я поразился, что именно саркастические стихи, рисующие подобных типов, у него получались наиболее искренними, чувствовалось, в них он отводит душу. Почитайте его «Берегись!», «Тэркилэ», другие сатирические портреты...

* * *

У Лупана мировоззренческий кризис усугубился переломом системы, которой он отдавал целиком всего себя. Стихотворение «Mea culpa» («Моя вина») в своё время было широко известно в стране. В нем он сетовал, что «примирить считал возможным свой долг с подсказками невежд», «что подпевал, приняв за мерку, тот скрип сухого колеса…» Это произведение помечено 1956 годом, столь памятным старшему поколению светом обновления и надежд. Он болел всей сво­ей могучей душой. Однако, на мой взгляд, этот кризис его так и не выпустил из своих когтистых лап, он так и не раскрылся до конца, потерял силы, жаловался, что не может заставить себя сесть за стол, хотя накопилось в мыслях и за ду­шой так много, что этот груз мешал дышать полной грудью. К моменту, когда «свергли» Хрущёва и закончилась «оттепель», он почти закончил поэму, читал мне куски из неё – в духе «Мea culpa». Но наступил новый виток «борьбы за идейность», Лупан сказал: «Это надолго».

Необычайная совестливость, обострённая до болезненности, не позволила ему просто «перестроиться».

* * *

Вечером он принёс мне чешский значок памяти Юлиуса Фучика – латунная звёздочка с крохотным барельефом чешского писателя: «Возьми на память. Это мне подарила жена Фучика – Густа на Конгрессе сторонников мира в Стокголь­ме». Вроде бы без связи со сказанным, добавил: «Теперь многие примазыва­ются к революционному движению, а в другие времена будут примазываться к тем, кто придёт на смену этому режиму». Как в воду глядел, так и происходит теперь…

Как-то он принёс мне коробочку: «Возьми, это в твоём духе». В ней были колоски дикого овса, как оказалось, с могилы Данте Алигьери, они были сорва­ны Андреем Павловичем в Равенне у могилы великого флорентийца; Лупан уча­ствовал в симпозиуме памяти создателя «Божественной комедии». В другой раз в качестве сувенира он принёс мне кусочек коры с дуба из пушкинского Михай­ловского. Суровый, чуждый (хотя бы по внешним проявлениям) всяческой сенти­ментальности, он в глубине своей натуры был необыкновенно нежен, лиричен. И ещё – в его душе собиралась золотая пыльца поэзии всего мира. Он знал и тонко чувствовал поэтов даже чуждых ему по их стилистике. Однажды я прочитал ему

«Березу» из только что вышедшей новой книжки А. Твардовского, он взял её у меня, нацепил очки, принялся сам читать, ушёл в себя. Полистал книжку, нашёл ещё одно, которое перечитал несколько раз. Я увидел, что его остановило стихот­ворение: «На дне моей жизни, на самом донышке:..» Уходя, взял эту книжку, че­рез несколько дней позвонил: «Перевёл!». Обычно он работал медленно, тяжело, делая над собой большие усилия, а тут дело пошло быстро и легко. Более того, он написал предисловие к небольшому сборнику Твардовского, который вскоре вышел на молдавском языке.

* * *

Особо хочется отметить заботу Лупана о молодых поэтах, о начинающих. Так он «пробил» в журнал «Кодры» подборку стихов сельского учителя, ныне покойного Бориса Перервы, у которого действительно яркие строки чередова­лись с откровенно слабыми. И не только добился публикации этих стихов, но и написал к ним предисловие. Прославленный поэт лауреат, академик, признанный авторитет, Андрей Павлович не считал для себя мелочным заняться стихами без­вестного сельского учителя. Он умел ценить даже проблески таланта, угадывал и золотоносные жилы дарований, не ленился приложить усилия, чтобы дать им дорогу. Он первым заметил поэтические опыты студента Иона Болдумы, и опека академиком деревенского парня, оказавшегося в городе, со временем сделалась темой многих анекдотов, ходивших тогда. И что же, Болдума, как говорится, состоялся, стал заметной фигурой литературы родного края. Лупана привлекали люди и совершенно противоположного склада, авангардисты, что ли, – он оценил и поддерживал Эмиля Лотяну, поэта иной, городской культуры.

Как он восхищался Николаем Костенко! Как добивался для него от правительства каких-то знаков внимания и помощи!

* * *

Иногда Лупан исчезал из Кишинёва, годами работал секретарём Союза писателей СССР. Мне доводилось бывать в его московской казённой квартирке далеко от центра. Однажды позвонил ему с вокзала: гостиница заказана лишь со следую­щего дня, не затрудню ли, если переночую у него? О чем разговор! Приезжай. Из-за меня ночью случился потоп, залило горячей водой квартиры нижних этажей. Такая катавасия, столько хлопот и неприятностей. Утром он мне с невозмутимой усмешкой: «Ты спрашивал, не затруднишь ли меня. Вот теперь и решай сам...» Смеётся, мол, перемелется...

Вообще он всяческие жизненные казусы переносил спокойно, с самоирони­ей. Юмор его помогал выйти из затруднений.

* * *

Мне доводилось видеть его вблизи в президиуме разных торжественных собраний, иной раз в Колонном зале столицы, и всякий раз я дивился его непринуждённости, тому, с каким чувством собственного достоинства он соединял в себе черты деревенского жителя, крестьянина с обликом обитателя вершин духа, – ни малейшей трещинки в соединении. Он завораживал своим спокойствием, словно

дома, перед близкими людьми, без малейшего сбоя начинает говорить и уже че­рез несколько минут все пленённые его речью.

Главной чертой его облика, объединившего в себе крестьянина и учёного, была опрятность – и во внешнем виде, и в строе мыслей. Отсутствие даже подо­бия празднословия, суетливости.

Писательская организация под его руководством в те времена сделалась центром собирания сил искусств, помогла создавать свой театр, оперу, знаменитую Аллею классиков.

* * *

Андрей Павлович испытывал брезгливость к прилипалам, и считал, что дело, которому он служил в меру сил, погублено именно ими. О таких людях у него немало саркастических стихов. Он призывал читателя: «Бей его прямо!... Будь на­чеку!... Не принимай услуг прилипалы, пусть лучше укусит исподтишка!». И они его кусали. И открыто, и исподтишка. Помнится, как поносили его совершенно безобидное стихотворение «Право на имя». Я был свидетелем разговора, когда малые номенклатурщики, гадко ухмыляясь, провокационно осуждали пафос это­го произведения: «Какое ещё право на имя?! На какое имя? Что-то здесь зашиф­ровано!». И добились-таки: его книга на русском языке, где было завёрстано это стихотворение, задерживалась, искали предлог вообще отправить её под нож. На­конец, без ведома автора все же урезали, выкинули вот эту строфу:

Вражду и кривду встретишь на веку,
Сквозь горести пройдёшь и неудачи...
Разбитый, соберись по черепку,
ещё есть шанс – он именем оплачен.
Носи, как правду, имя!

И это пятистишие ставилось ему в вину! А это же главный завет поэта! На все времена!

* * *

Даже в незначительном разговоре во время прогулки он касался самых больных проблем, подчас подходя к ним с неожиданной стороны. Его просто мучило тяжёлое положение сельской женщины: работа, дети, хозяйство, скотина, огород, да ещё пьющий и дерущийся муж. «Смотришь, растёт девчонка, просто само оча­рование, но вот вышла замуж, а через два года встречаешь – старуха». Он искал пути, как облегчить долю таких, избавить их от работы на табаке, создать на селе хоть какую-то службу быта.

С болью говорил о засильи наукообразия в книгах литературоведов и историков, в работах по сельскому хозяйству: «Словечка в простоте не скажут, такого наворочают, чтобы показать свою «учёность».

Мне показалось значительным его замечание относительно того, что у нас часто под словом духовность имеют в виду или то, что человек посещает церковь, или умение говорить что-то «умное», в то время как истинно духовная личность формируется в постоянном общении с музыкой, живописью, поэзией, в приобще­нии к широким знаниям.

Он не переносил ложного пафоса, предпочитал глубину и силу своих переживаний приглушать юмором и самоиронией, говорил намеренно сниженным тоном:

Что если эта вот башка
неповторима в целом свете
и лишь одна за все в ответе,
что не распутано пока?

Его обижало, когда некоторые, желая отодвинуть его с магистральной линии как бы на обочину, упирали на его деревенское происхождение. Но знания его были поразительны, вкус безукоризненный. Он писал: «Память моя перемалыва­ет деревенские давние сухари», –

И те, кто меня за отсталость жалеют,
очень тонкие, ироничные умы,
думаю, и они бы не прочь пощедрее
поживиться из той небогатой сумы.

* * *

Последний же удар был нанесён с совершенно неожиданной стороны. Нелепая, вопиюще бессмысленная война берегов, начавшаяся незадолго до его кон­чины, окончательно подорвали силы поэта. Он лихорадочно обмозговывал, какие меры можно принять, чтобы примирить воюющих, какую роль в этом деле мог­ли бы сыграть писатели, деятели культуры. Словом, ему было что предложить: ведь какой опыт жизни, какие виды он видывал! И вот такой человек, с такими мыслями хотел встретиться с главой республики. Но «главное лицо», тогдашний Президент, не принял старейшего писателя. На протяжении всей жизни Лупана, как он мятежно ни вёл себя, правительство всегда было вынуждено считаться с ним. Теперь наступили иные времена, и тому, кто долгие годы был душой нации, руководители уже не хотят уделить и пяти минут...

Тяжко говорить, но престиж писателя в нынешних условиях в нашем краю – пустой звук. И началось это именно с того момента.

За день до кончины я побывал у него: жизнь в нем теплилась на последнем пределе, но в глазах горела мысль. Он узнал меня. Слабо пожал мою руку, при­крыл сверху другой ладонью…

Он успел навести идеальный порядок в своём литературном хозяйстве, разобрал свой большой архив, разложил письма, рукописи, завершил все работы и ответил на все письма. И ушёл, словно, крестьянин, завершивший страду.

* * *

(Из дневника). 8.Х.71. Делаем вино, Андрей Павлович в затрапезе, он увлечён, как ребёнок игрой. Солнце, жара. Он просвещает меня относительно пра­вил виноградарства и виноделия. Оказывается, нельзя пропитывать деревянные столбы шпалер дёгтем или другим антисептиком, так как виноград очень чуток к соседним запахам и вино получится неважным. Не так ли чуток поэт к соседству с политическими «запахами», которыми пропитаны шпалеры нашей жизни?..

Как живописен он в спортивных шароварах и майке, с грузинской войлочной шапочкой на затылке, большой, грузный, обрызганный виноградным соком, ору­дующий в окружении золотых пчёл у кадки, на которую положена секция шта­кетного заборчика: через неё проходят грозди, а гребни остаются. Без гребней винное сусло, перебродив, приобретает особо чистый букет...

Вот уж кто походил на персонажа античности, так это он, вечный винодел, творец напитка жизни и радости...

О том лишь только хлопочу,
Того лишь только и хочу,
Чтобы с другими наравне
Досталось полностью и мне –
И на руке тугой мозоль,
И на спине крутая соль,
И та усталость, что меня
Валила на исходе дня...
Вот сердце, все моё добро
И золото и серебро.


Андрей Павлович Лупан (2 (15) февраля 1912, село Мигулены, Оргеевский уезд, Бес­сарабская губерния – 24 августа 1992, Кишинёв, Республика Молдова) – молдавский советский писатель и общественный деятель, председатель правления Союза Писателей Молдавской ССР (1946–1960), академик Академии наук Молдавской ССР (1961).

1 1 1 1 1 Рейтинг 4.33 [3 Голоса (ов)]

Литературно-художественный и публицистический журнал
Ассоциации русских писателей Республики Молдова

Учредитель и главный редактор – Олеся Рудягина

Редколлегия: Валентина Костишар, Олег Краснов, Виктория Алесенкова, Сергей Пагын, Татьяна Орлова

Литературный редактор и корректор – Марина Попова

Художник – Сергей Сулин

Вёрстка – Людмила Ильина

E-mail: Этот адрес электронной почты защищен от спам-ботов. У вас должен быть включен JavaScript для просмотра.

Наши партнёры

в Молдавии

ПУЛЬС - онлайн газета дня

за рубежом

Русские в Казахстане 

Всеукраинская газета "Русский Мир. Украина"

 

«Ритм Евразии» интернет-портал

Портал русской общины Эстонии

 

Международный творческий ресурс соотечественников "Подлинник"

Красноярское Время

Информация

Информационно-аналитический портал "Русские в Молдавии"

Информационно-аналитический портал "Русские в Молдавии" разработан для освещения и популяризации Русского мира, поддержки движения соотечественников в Республике Молдова.

Все заинтересованные стороны приглашаются к сотрудничеству!