Русские в Молдавии

Информационный портал "Русские в Молдавии"

logo 11

Пн25012021

ОбновленоПт, 25 Март 2016 12am

Back Вы здесь: Русское поле Русское поле № 1 (3) Casa mare Алексей Серов. Обратная тяга. Воин

Алексей Серов. Обратная тяга. Воин

Автор: Алексей Серов

Алексей Серов родился в 1969 году в Ярославле, в семье рабочих. Служил в армии в Северной группе войск (Польская Народная Республика), вернулся на родное предприятие, работал газорезчиком. В 2001 году окончил Литературный институт имени Горького (семинар Михаила Лобанова). В этом же году в Ярославле вышла в свет его первая книга повестей и рассказов «Семь стрел». В 2005 году был принят в Союз писателей России. В следующем году опубликовал вторую книгу прозы – «Мужчины своих женщин». Живет и работает в Ярославле.


ОБРАТНАЯ ТЯГА

Утром, когда Крюков поехал на работу, было еще темно и непривычно, что темно – первый день, как вышел из отпуска, последние полтора месяца так рано ни разу не просыпался. (На работу идти совсем не хотелось. Он толком и не отдохнул. А ведь сколько ждал этого отпуска, целый год мечтал: вот буду каждый день по грибы ходить, поеду за клюквой на болота, костры стану жечь, печь в углях картошку, слушать охотничьи рассказы. Но что-то никуда так и не выбрался. Половину времени пролежал на диване, уставившись в телевизор, потом лениво читал скучный английский детектив – нашел в шкафу старую толстую книжку, потом мать с отцом затеяли мелкий ремонт по дому, и пришлось помогать... Так бесценные отпускные дни проскочили незаметно, оставив в память о себе чувство глухого раздражения и неудовлетворенности. Теперь свобода наступит только через год. И этому короткому месяцу нужно было принести в жертву триста тридцать тоскливых дней.)

Хмурое, небритое утро нагоняло тоску. Было к тому же холодно – середина октября; погода стояла отвратительная. Ветер дул вроде и не сильно, но все время в лицо, и был таким ледяным, что Крюкову казалось, будто он плывет под водой. Ветер безжалостно срывал с деревьев вдоль дороги остатки ржавой листвы. В воздухе ясно слышался запах близкого снега. Долговязый Крюков, косолапо шагая к остановке, отбрасывал нелепую, вытянутую до бесконечности тень в свете усталых утренних фонарей.

Настроение у него в то утро было хуже некуда.

На остановке автобуса он дождался «девятку», успел захватить место у окна, чтобы, не дай бог, не пришлось уступать кому-то, закрыл глаза, надеясь заснуть минут на десять, но заснуть не удавалось, и он прекратил бесполезные попытки. Глаз, однако, не открывал. Вскоре немного согрелся, и тогда сонливость начала одолевать его. Вдруг он увидел себя сидящим на земле на деревенском выгоне в своем родном Лыкошеве, где не был уж лет пятнадцать, а над головой его стоит чистое и высокое бирюзовое небо, рассеченное журавлиным клином. И второй клин журавлей, поменьше, приблизился к первому и мягко влился в него. Печально перекликаясь, дальше птицы летели уже вместе, словно всегда были одной стаей.

Внезапно проснувшись и настежь распахнув глаза, он убедился, что едва не проехал свою остановку. Автобус как раз тормозил.

Крюков вскочил и начал проталкиваться через людей. Как назло, никто впереди него выходить не хотел, всем нужно было куда-то дальше, дальше... Он почти уже раздвигал руками людскую массу, вызывая ее недовольство. «Поосторожнее нельзя?» – хмуро спросил крепко сбитый низкорослый мужик.– «Извини».– «Ой, вы же мне на ногу наступили!» – «Простите, мадам, не хотел».– «Ты что, трахнутый? Куда прешь?» – возмутилась какая-то бочкообразная тетка. Связываться с ней было глупо. «Уймись, бабуля»,– попросил он, оттирая ее в сторону. «Бабуля!» – передразнила она, отворачиваясь. И тут заметила женщину, которая следовала в его кильватере. Ей тоже нужна была эта остановка. На женщину-то тетка и обрушила всю свою неведомо откуда взявшуюся злобу.

– Ты здесь не пройдешь,– сообщила она дрожащим от ярости голосом.

Женщина даже опешила от такого заявления. Сразу на «ты» и с места в карьер.

– Как это я не пройду? – спросила она.– Что же мне, дальше ехать? – Ехай. А здесь не пройдешь. Или вон иди в другие двери.

– Там вообще не пробиться...

– А мое какое дело?!!

– Уймись, бабуля, – еще раз попросил Крюков, обернувшись.– Ишь, партизанка. «Но пасаран!». Проходите, пожалуйста.

– Спасибо.

Женщина кое-как протолкнулась мимо клокочущей от злобы ведьмы (та на прощанье угостила ее локтем в бок), и они вывалились из автобуса на улицу. В спину им понеслись проклятия, и только захлопнувшиеся дверцы оборвали этот бесконечный поток ненависти.

– Спасибо,– повторила женщина, робко коснувшись его локтя.– Не знаю, что бы я без вас делала. Впервые вижу такое чудо.

– Да. Редко попадаются хуже.

– Кошмар... У вас спичек нет?

Он вытащил коробок, чиркнул, прикрыл огонь, и туда, в его широкие ладони, она погрузила лицо, словно какая-то птица, берущая корм с руки; дрожащая бледная сигарета после нескольких попыток наконец задымилась, а женщина жадно втянула дым, боясь, что хоть малая часть его бесполезно рассеется в воздухе. Она передернула плечами, на мгновение закрыв глаза, и вот из ее легких вместе с дымом исторгся какой-то тяжкий полустон-полувздох.

– Гос-споди, – выдохнула она.

Похожа на пичугу, снова подумал Крюков. Брюнетка, прическа типа «воробьиный выщип», сама невысокая, легкая, почему-то не по погоде одета в облегающий брючный костюмчик – вот-вот, взъерошив перья, унесет ее порывом ветра. Общая беззащитность, нервность фигуры, готовность к тому, что оскорбят – и никто не поможет. Конечно же, на нее мгновенно находится злодей. И Крюков, удивляясь себе, расправил плечи, натянул на лицо маску полного спокойствия и уверенности, в движениях его даже возникло нечто покровительственное. Но хотя это была только маска, он вдруг понял, что чувствует себя рядом с этой женщиной настоящим. Самым настоящим! Маска быстро приросла к его коже, став полноценной частью тела. Снять ее теперь он не мог. Он и ростом словно стал еще выше, приподнялся над землей...

Им оказалось по дороге.

Переходили железнодорожные пути. От ночного заморозка шпалы заиндевели и были серебристыми, а земля между ними осталась черной, она казалась еще чернее от соседства серебра.

– Как будто клавиши бесконечного рояля, – неожиданно сказала женщина.

– Что? – не понял он, а потом, присмотревшись, изумленно кивнул. – Действительно, как красиво! Вот так ходишь, ничего не замечаешь... Вы что, играете на рояле?

– Да, это моя основная профессия – музыкальный руководитель... До свидания. Мне сюда, – она указала на проходную завода. – Надеюсь, еще увидимся с вами.

– Обязательно. Я езжу здесь каждый день в это время.

– Правда? А я вас что-то не видела.

– Последний месяц я был в отпуске, – сказал Крюков. – Вы, наверное, недавно здесь работаете.

– Недавно, – подтвердила женщина. – Значит, будет кому защитить меня при случае.

– Можете на это рассчитывать, – серьезно пообещал он. – Слушайте, а что музыкальный руководитель может делать на заводе?

– Подметать цех. Иногда, видите ли, очень хочется кушать, а музыкой теперь не проживешь.

– Это да, – сказал Крюков.

Женщина ушла. Он смотрел ей вслед, вспоминая ее лицо. Что-то в этом лице было необычное, располагающее к себе... Потом его взгляд по привычке обшарил фигуру женщины, и Крюков отметил: все при ней. «А как зовут, не сказала!» – с внезапным сожалением подумал он.

Женщина была на несколько лет старше.

(Крюкову недавно исполнилось двадцать три. В последнее время, слегка уже нагулявшись, он смотрел на каждую новую женщину с интересом фата-
листа. Не это ли моя жена, думал тогда Крюков. Вернувшись три года назад из армии, он был весел и беспечен и сменил много подруг. Но довольно скоро убедился, что все женщины разные лишь поначалу, а потом становятся совершенно одинаковыми. Так что постепенно Крюков решил: совсем не обязательно стремиться залезть на каждую из них).

Он еще раз посмотрел ей вслед. Лицо... Что же такого было в нем? Женщина все словно стояла перед ним, произнося своим глубоким, чуть хрипловатым голосом: «Спасибо» и осторожно прикасаясь к его руке... Крюков досадливо боднул лбом воздух и пошел дальше.

Вдали виднелась привычная труба его завода (заводы здесь тянулись один за другим). Едва взглянув на нее, он сразу опустил глаза в землю. Как и раньше, труба неутомимо высасывала из неба толстый столб белесого пара. Ее суставчатое тело было похоже на указательный палец страдающего артритом великана, которому порядком надоело мельтешение человечишек внизу, и вот он лениво ткнул и придавил нескольких зазевавшихся. Потянуло знакомым противным запахом, в котором намешана была перегретая резина, сажа и машинное масло, а для пикантности в букет добавлялся дым горящих сварочных электродов.

Работал Крюков слесарем. Устроился сюда после армии совершенно случайно. Крутил гайки, стучал молотком, пачкал руки в солидоле. Иногда работы у него бывало много, иногда целыми днями приходилось бездельничать. Но и при запарке, и при безделье он знал, что от него ничего не зависит. Есть он на месте или нет – безразлично. В прошлый раз, год назад, когда он вот так же вышел из отпуска, у него было приподнятое, праздничное настроение – до тех пор, пока он не увидел на своем месте чужого человека. Тот прекрасно справлялся с его делом. И вообще, начальство заметило, что Крюков явился на работу, только ближе к вечеру. Крюкову это было почему-то неприятно.

Вот и сейчас он не ждал ничего иного.

Уже несколько раз он всерьез подумывал бросить все, перейти работать в какое-нибудь другое место, но не знал, чего ему в действительности хочется. И вот это тянулось уже который год, все накручивая и накручивая раздражение в душе Крюкова. Томительно, тоскливо было ему сейчас идти к себе в раздевалку, зевая и злясь на раннее пробуждение. Спецовка ждала его там, как верная, но нелюбимая жена. И носить ее еще целый год...

Он не радовался ничему, даже веселые возгласы мужиков, которых давно не видел, не расшевелили. Его поздравили с праздником. «С каким это?» – «Как же – первый рабочий день!» – «А-а...». Едва поздоровавшись и скупо ответив на обычные вопросы, он быстро переоделся и ушел к себе. Поставил чайник, дождался, пока тот вскипит, сделал заварку покрепче и, неторопливо прихлебывая, стал вспоминать, что хорошего было у него в отпуске, о чем можно рассказать мужикам. Получалось, что рассказывать нечего. «Надо будет выдумать что-нибудь, – уныло решил он. – Скажу – пил почти все время. Поверят...». Его почему-то начала бить легкая дрожь, словно от озноба, и он глушил чай стаканами, снова и снова разогревая его, и никак не мог справиться с собой.

За окном медленно, тягуче рассвело. Крюков посмотрел вокруг себя, на стены, на верстак, внимательно изучил потолок. Все было по-прежнему, как месяц назад, как три года назад. Он осторожно поднес к губам стакан с горячим чаем, замер на мгновение, а потом резко толкнул стакан от себя, так что тот, плеская, заскользил по столу и едва не свалился.

«Не могу, не могу больше! Не хочу быть здесь! Не хочу смотреть на это все, не хочу этого видеть изо дня в день! Не хочу ничего этого! Господи! Что мне делать? Сейчас придут, работу принесут какую-нибудь – что я им скажу?.. Ох, плохо, плохо мне, невместно!».

На его счастье, никто не шел – не было работы. И он сидел на жестком вертящемся табурете, положив руки на стол, тосковал о чем-то, а о чем, и сам не знал. И даже сидеть ему было неудобно. Хорошо бы прилечь возле стеночки, прикрыть глаза. Но для этого нужна лавка. А лавки у них в цеху не было, не обзавелись.

Минуты текли, плавно сливаясь в часы. «Хоть бы домой поскорее!». Но даже еще до обеда было далеко. Крюков вздыхал, томился, мрачно озираясь исполобья по сторонам. «Глаза бы мои не глядели! Все, пишу заявление, хватит!». Он стал рыться в ящике стола, отыскивая чистый лист бумаги.

В цеху словно бы стало темнее.

Наконец он вытащил старый желтоватый листок и, прикусив язык, начал выводить на нем: «Начальнику производства... от слесаря... заявление... прошу... по собственному желанию...». Покурил, глядя на дело своих рук. Оставил заявление на столе и пошел размяться, побродить, завернуть к кому-нибудь в гости. Ему вроде полегчало теперь, когда мысль об увольнении материализовалась на листке бумаги. Словно что-то громоздкое, давно стоявшее на одном месте и вросшее в землю, вдруг двинулось и стало постепенно набирать ход.

Крюков шел мимо сварочного участка. Знакомый парень, пристроившись на табуретке, стоящей на листе толстого металла, прорезал в нем отверстие. Мощная газовая струя, с оглушительным шипением ударяясь в лист, выбрасывала прямо вверх, из-под самых рук парня, столб расплавленных капель. И удивительно было, что ни одна из этих капель не попадала ни на спину, ни на руки, ни на голову резчика, а он сидел, словно заговоренный, в легкой рубашке с засученными рукавами вместо толстой жаркой робы, нарушая все инструкции, и, казалось, не обращал внимания на опасный фейерверк. Капли, волнами падая вокруг него, взрывались, разбивались на мелкие искры, и все это было похоже на отчаянный танец слегка нетрезвого человека. А парень словно сидел внутри защитного поля, отталкивавшего раскаленные капли. И это действительно было поле – поле опыта, долгих упражнений и постоянного труда. Наконец газовая струя пробила толщу листа, с глухим ревом вырвалась снизу ослепительным снопом и загуляла, зафырчала удовлетворенно, мгновенно образовав небольшое озерцо лавы. Газорезчик погасил резак, снял очки, улыбнулся и помахал Крюкову рукой. Крюков кивнул и пошел дальше.

В углу лежала небольшая куча досок, приготовленных, видимо, для того, чтобы подкладывать их под тяжелые стальные болванки. Крюков подумал: жаль, пропадет материал, а ведь можно было бы...

– Это чьи? – спросил он у проходившего мимо мастера, нарочито небрежно пнув доски носком сапога.

– Если нужны – бери, – сказал мастер равнодушно. – Еще привезут.

Какая-то странная полутьма стояла в цеху, словно на улице и не рассветало.

– Ну, зима пришла! – с удовольствием щурясь, объявил Иваныч, невысокий, грузный мужик лет пятидесяти, входя с улицы в цех. Дверь, притянутая тугой пружиной, громко хлопнула, он ее не удерживал. И в одно короткое мгновение, что дверь была открыта, Крюков успел рассмотреть за спиной Иваныча несущиеся белые струи и почему-то только потом увидел, что и сам мужик весь облеплен мокрым снегом. Иваныч, стащив много повидавшую на своем веку кроличью шапку, тут же начал оббивать ею плечи и грудь, поочередно вытягивая далеко вперед руки, шумно выдыхая воздух, словно веником парился в бане, и даже ногами притопывал от удовольствия.

– Снег, что ли? – не поверил Крюков очевидному.

– Глянь, что делается! – задорно гикнул Иваныч, вытащив изо рта чинарик и ловким щелчком отправив его в мусор. – Покров! Заметает напрочь! Как домойто пойдем, а?! В осенних-то ботиночках?! – он как будто радовался этому, а из улыбчивого, гнилозубого рта его все шел и шел дым, никак не кончаясь...

«А как же она пойдет домой – в своем легком костюме и туфлях, даже без зонта?..»

Вот почему было так темно. Снаружи бушевала мокрая метель. Крюков открыл дверь, выглянул на улицу и чуть не задохнулся под напором холодных, тяжелых хлопьев, норовивших залепить глаза. Он вышел на свободу в легком комбинезоне, повернулся к метели лицом и так стоял несколько секунд, позволяя ветру пронизать свою одежду насквозь.

От уличного холода ему сразу сделалось легче, радостнее, точно как Иванычу до него. Холод и ветер мгновенно взбодрили, заставили подобраться, словно перед прыжком. Крюков пошел вдоль стены – против ветра, прикрыв глаза рукой; он оставлял в снегу глубокие, быстро темнеющие следы.

А ветер между тем начал ослабевать, истратив, видимо, весь запас сил на первый мощный порыв. Заряд его кончался. Стали уже различимы сквозь мокрые колышущиеся космы соседние цеха. С их крутых крыш начинали срываться длинные подтаявшие белые линейки и плоские угольники, которые разрушались в воздухе, не успев долететь до земли. Послышалась робкая капель – словно странник просился в незнакомый дом на ночлег и не был уверен, что пустят. Снежное изобилие иссякало на глазах. Может, и Крюков помог этому, упрямо идя против ветра и разбивая его наглую уверенность в себе. Метров через пятьдесят он решил возвращаться, и когда добрался по своим следам до дверей, на улице было почти уже тихо.

Войдя, он стряхнул шапку мокрого снега с волос, несколько раз оглушительно притопнул длинными своими ботинками. Смачно чихнул. Высоко под-
нял голову. Улыбнулся. Ему хотелось крикнуть что-нибудь победное, или взмахнуть рукой, или просто весело и безадресно ругнуться.

И тут сквозь тучи пробилось солнце, через верхние окна щедро залив собою цех, как яичница-болтунья разом заливает сковороду. В его жестких рентгеновских лучах стала видна тонкая кисея пыли, висевшая здесь в воздухе. У Крюкова против воли опять засвербило в носу, но он сдержался. Подошел к доскам в углу, взял четыре штуки получше и, рачительный хозяин чужого добра, уволок в свой закуток. А по дороге заглянул в хозяйственную часть, одолжил там ножовку по дереву, молоток и пару десятков подходящих гвоздей.

У себя он разложил доски на полу и минут двадцать оглядывал их, решая, как будет лучше приступить к делу. Дело для него было малознакомое. Сколотить лавку – вроде и не так сложно, а вот попробуй возьмись... С чего начать? Это ведь не просто гвоздь в стену вбить. Тут соображалку надо включить, чтобы вещь получилась устойчивая, прочная и для сидения удобная; а при случае и бока чтоб не намяло, если поспать захочешь.

Да, не так просто. Но сейчас Крюков чувствовал: он может все. Он загорелся этой мыслью, потому что ему больше некуда было приложить силы, а сила в нем поднялась сейчас вихрем – долго-долго дремала, зевала, томилась – и вдруг взвилась! да так, что Крюкова могло разорвать от ее избытка. Что было причиной этому – первый снег, в одночасье заваливший землю и уже умиравший там, на улице под колесами машин; первый день на постылой работе и решение уволиться отсюда к чертовой бабушке; или та женщина, которая утром просто сказала «спасибо» и коснулась его руки; ее лицо...

Он соединил три доски, лежащие рядом, рейками. Получилось основание скамьи, достаточно широкой, чтобы свободно лежать на ней, не падая. Так, начало есть. Теперь следовало укрепить конструкцию и начинать изобретать ножки. Какими сделает их, Крюков пока не знал, но был уверен, что придумает и сделает все как надо.

Руки вспоминали свою работу.

Увлекшись, он не замечал приходивших к нему мужиков, они с удивлением смотрели, задавали какие-то вопросы. Он отвечал невпопад, почти не глядя на собеседника. Некогда ему было, совсем некогда.

Прошел обед, потом еще час, другой... Время летело. До конца смены оставалось недолго.

Лавочка была почти готова, так, кое-какие мелочи оставались... Получилась она необычной формы, слегка грубоватая, но зато очень прочная и удобная. Крюков покурил, прежде чем сесть на нее первый раз, волновался почемуто. Но ничего, не скрипнула, почти не прогнулась... Хорошая вещь, подумал он. Втроем сидеть можно, выдержит. Даже жалко оставлять ее здесь. Ну ладно, если что – сделаю другую, еще и лучше, теперь знаю как.

Хорошо бы дом построить, подумал вдруг он. Свой собственный дом. Своими руками...

Вдруг в цех зашел парень, довольно еще молодой, невысокий, даже щупловатый какой-то, но с властным выражением лица, с повадкой человека, привыкшего отдавать приказы. И Крюков вспомнил: это новый начальник «деревянного» цеха, старый-то ушел на пенсию, взяли вот этого. Парень быстро оглядел Крюкова, лавочку, на которой тот сидел, нервно покуривая, на опилки и обрезки досок...

– Сам сделал? – спросил так, словно они сейчас долго говорили о чем-то важном, но вот отвлеклись на случайный предмет.– Интересная конструкция. Сколько времени потратил?

– Не знаю... часа три.

– А ну-ка,– сказал парень, жестом велев Крюкову встать. И Крюков, как будто так и надо было, послушно встал и отошел в сторону. Парень сел на его место, покачался на лавочке, испытав ее на прочность. Особо усердствовать не стал, видимо, сразу понял то, что ему нужно было узнать.

– В роду столяры были? – начал он словно бы допрос с пристрастием.

– Кажется, дед плотничал в деревне...
– Ага. А что ты вообще здесь делаешь? – спросил он Крюкова так, будто тот был в чем-то виноват.

– Работаю я,– растерялся Крюков.

– Работаешь! – усмехнулся парень.– Слесаришь?

– Да.

– А в нормальной работе хочешь себя попробовать?

– Да хотелось бы...

– Ну что, тогда иди ко мне. Три месяца учеником, потом дам тебе сразу второй разряд. Через полгода – третий. И так далее...

– А деньги? – робко спросил Крюков.

– Сначала, понятно, деньги будут ерундовые. Так ты ж сырой материал, как вот эта твоя скамейка,– парень пристукнул костяшками пальцев по дереву.– Тебя же учить и учить, воспитывать. Зато потом...

Все было ясно. Человеку этому Крюков поверил сразу.

– Значит, мне увольняться? – спросил он, даже и не раздумывая ни минуты.

– Оформим перевод, я поговорю с твоим фюрером, думаю, он мне не откажет...

«А завтра я снова увижу ее»,– подумал Крюков невпопад. И ему вдруг представилась волшебная картина: зима, Рождество, поздний вечер и мороз, дом в деревне, внутри чисто и тепло, потому что натоплена печь, а из трубы к небу, к безжизненной бледной луне и блестящим звездам медленно поднимаются вместе с дымом звуки рояля – торжественные, серьезные.

Словно бы какой-то давно вывихнутый сустав вправился на свое место, и боль его ушла.

ВОИН

Зима встала не сразу. Прежде чем окончательно взять поводья, она несколько раз напускалась на город заполошными метелями, заносила дома и улицы жестким сухим снегом, вымораживала лужи – и казалось: всё, наступила. Город стоял хмуро на своих холмах, готовясь к многомесячной осаде, истощающей силы и терпение его жителей. Биться с превосходящими силами зимы многим из них уже и сейчас, наверное, не хотелось: ведь она все равно возьмет свое, удержать город не удастся…

Но снег сходил бодро, ни о чем не жалея, – так же, как и налетал. Сегодня мороз, а завтра оттепель, слякоть и вечерняя тоскливая мгла, когда фонари горят тускло, а жиденькому небесному свету не от чего отражаться на земле. Голые деревья, холодные городские башни, догнивающий на улицах снег… В такие вечера люди подбрасывают в очаг пару лишних поленьев, жарят мясо, зевают, глядя за окно, и говорят: скорей бы уж настоящий мороз, надоела эта слизь.

За бабу он вступился! Один против троих, глядите-ка на него!.. Ну, и сам дурак. Что они, парни эти, сделали той бабе? Ну, постращали немного, ну, кошелек отобрали, шапку там, сумку с телефоном… И всё! Заработала бы она денег, купила себе новую сумку… А ты лежи вот тут теперь, подыхай, как собака...

Пушков вспомнил, как однажды в детстве он увидел у них во дворе собачонку, напоровшуюся животом на старую арматурину. Железяка эта много лет торчала бесполезно и безвредно из земли возле фонарного столба, на ней качались дети – встав на нее ногами, пружинили и прыгали вперед. Никому и в голову не приходило, что штука-то – опасная. И вот, ни с того ни с сего, небольшая псинка … как уж она сумела найти эту железяку? Тоненько, бессильно скулила собака под окнами длинной, с китайскую стену, пятиэтажки, безнадежно взывала к людям о помощи. Но никто не вышел. Наверно, по крику этому ясно было всем, что не жилица больше псина на белом свете, боялись люди заглянуть хоть на миг ей в глаза. Ведь собачьи глаза так горько умеют глянуть, что любое сердце обварит кипятком.

Приберегали люди свои сердца. Экономили жалость для чего-то другого.

Толстый маленький Пушков, глотая слезы, сказал матери:

– Мам, я выйду, помогу ей. Намажем зеленкой, забинтуем…

– Еще чего!– резко отбила мать.– Грязищу в доме разводить! А убирать кто будет? Я вам что – домработница?

И перекинула отцу:

– Вышел бы, пристукнул хоть. И правда, жалко.

– И так сдохнет,– сказал отец, не отрываясь от футбола.

– Ну, ма-ам…

– Замолкни, сказала!– мать сжала свои и без того тонкие губы, а это значило: лучше и впрямь помолчать, пока ремня не схлопотал.– Ишь, страдалец народный. Знаешь, сколько от собаки микробов?

Псина мучилась еще часа два, потом взвыла последний раз… Утром, собираясь в школу, Пушков выглянул в окно и не увидел ее возле фонарного столба. Немного подумав, он отыскал под кроватью свой старый железный совок, с помощью которого когда-то возводил в песочнице огромные замки с башнями и галереями. Пихнул его в карман.

Вышел из подъезда и, опасливо поглядывая вверх, на окна своей квартиры, подошел к мусорным бакам. В ближайшем из них, прямо сверху, на куче картофельных очистков, лежал большой рогожный куль, откуда торчали собачьи лапы, словно перемазанные застывшей черной краской. Пушков, кряхтя, вытащил куль и, сгибаясь набок от тяжести, побежал.

Собаку он закопал в ближних посадках. На первый урок опоздал, схлопотал замечание в дневник. Вечером мать отходила его ремнем. Била без всякой жалости, куда придется.

– Мне не нужен сын-прогульщик! Сын-хулиган! Сын-пьяница!

Отец сидел за кухонным столом и, пристроив маленькое зеркальце к заварному чайнику, аккуратными маникюрными ножничками подравнивал свои усы. Глаза его были напряженно вывернуты, верхняя губа чуть приподнята. Отвлекшись на секунду от своего занятия, он посмотрел на жену укоризненно – но не прямо, а через зеркальце. В ответ она метнула ему такую лютую шаровую молнию гнева, что если бы взгляд пришелся точно глаза в глаза, зрачки отца были бы неминуемо расплавлены. Но зеркало спасло, даже не треснуло. Отец отложил ножницы и стал тщательно причесываться.

Пушков молчал. С тех пор он всегда молчал, когда мать его била.

Через год отец ушел от них к другой женщине.

После окончания школы Пушков хотел поступать в институт, на архитектурное отделение, но тут мать заболела, слегла. Нужно было ухаживать за ней, и он пошел работать.

Сквозь съехавшие очки Пушков смотрел на заточку, торчащую в середине его живота. Обыкновенный, ребристый железный прут. Кто бы мог подумать, что найдется идиот, который не пожалеет времени и сил подготовить его (наверно, долго обтачивал, от усердия высунув язык), а потом, не испытывая ни жалости, ни сомнений, возьмет да и сунет в живот человеку… Видно, давно уж он, отморозок безбашенный, хотел так сделать, да случая подходящего все не было, и тут вдруг опа – Пушков! За бабу вступился, жизнь свою на кон поставил. Ну – на тебе тогда, получай...

– Эй, тетка, стой!

Женщина, сгорбившись еще больше, ускорила шаг. Место темное, безлюдное… но нет, оказалось, люди тут есть. Сидели добрые люди и поджидали именно ее – одинокую, слабую, боящуюся даже голову поднять, им в глаза посмотреть…

– Стой, тетка!

Да не такая уж и тетка. Пушков ее еще в автобусе приметил: вполне молодая и очень даже симпатичная бабеночка, стройненькая такая… Может, чуточку худоватая даже, кто-то назвал бы ее и костлявой; зато вот коса из-под шапки – толстая, русая… Пушкову такие нравились. И она, между прочим, его тоже выцепила взглядом в толпе, отметила особым прищуром ресниц… Пушков аж вспотел: неужели?..

Короткая юбка, темные чулки…

Вышли они вместе, и дальше им было в одну сторону. Сразу заговорить он не решился, потопал следом, держа в поле зрения ее красивую белую куртку и белые сапожки и надеясь только на счастливый случай. Например, она уронит сумочку, а он, мгновенно оказавшись рядом, подаст, предупредительно улыбнувшись. И тут она обратит внимание, какие умные у него глаза, какая приятная улыбка… «Как вас зовут?» «Максим. А вас?» Дальше фантазировать он слегка затруднялся – пока еще не знал, как ему хочется, чтоб ее звали.

Или выйдут из темноты обкуренные отморозки, а он…

Так и шел за ней, воображая себя ее тайным провожатым, рыцарем в ночи.

И тут отморозки. Как по заказу.

«Из двух возможных путей выбирай тот, что ведет к смерти»,– рекомендует кодекс самурая. Пушков эту рекомендацию помнил хорошо, японская книжка всегда лежала в его ранце.

Но теперь, умирая, он чувствовал, что выбирать ему совсем не надо – все и так происходит как бы само собой, без участия его воли: ведь железный прут, торчащий из середины живота, нарушил деятельность внутренних органов его тела. Каких именно органов, Пушков не знал – он раньше ими совсем не интересовался, только жил с их помощью. А вот теперь с их помощью умирал. Впрочем, что уж тут особо сложного, подумал он: один орган отказывается работать, это вызывает паралич другого… и дальше, по цепочке. Внутри его живота, вокруг торчащего железного прута уже запустилась сложная реакция отключения тела от жизни. Пушков пытался объяснить себе, как же это так случилось, что вот он умирает, но понять из этих объяснений ничего было нельзя. Да и нужно ли что-то объяснять? Он свое сделал. Теперь его дело было – ждать, когда все кончится, и знать, что все кончится очень скоро. Тело не спрашивало у него разрешения на смерть.

А Пушкову было как-то даже все равно... или не все равно?

Одно он твердо знал, твердо чувствовал: в этом умирании соблюдается некий незыблемый порядок, который не может быть нарушен и отменен просто так. Была во всем этом какая-то особая торжественная серьезность… и даже оправдание того, что случилось прежде и чему он сам был причиной.

Этим вполне можно гордиться, подумал он. Раньше он был какой-то неполный, словно в нем не хватало одной очень важной детали… а вот теперь все детали на месте. Последний недостающий фрагмент головоломки пришел к нему в виде острого железного прута.

Пушков вдруг преисполнился умиротворения.

Теперь он настоящий!

Он лежал на первозданно-белом снегу, из раны в его животе текла спокойная кровь. Снег таял, смешиваясь с кровью. Кровь остывала на снегу. Тихо и сумрачно было вокруг, ни души.

Пушков смотрел в низкое, быстро темнеющее небо и руками сжимал свой омертвелый живот. Он почти не чувствовал боли. Словно кто-то отодвинул боль в сторону, сжалившись над ним…

Баба повыла возле него немного, а потом убежала звать на помощь.

– Я скоро! Вы потерпите?

– Конечно,– кивнул он, холодно блеснув на нее снизу очками и пытаясь мужественно улыбнуться.

Она убежала.

Нет, ничего у нее не выйдет, подумал он. Далеко, людей не дозовешься, телефон-автоматы не действуют – шпана давным-давно все трубки пообрывала. На подъездах – замки, домофоны, попроси открыть дверь – пошлют к черту. Нет шансов.

Вот так. Соблюдал он кодекс самурая, и теперь лежит он, умирая.

«Воистину храбр тот, кто смерть встречает с улыбкой. Таких храбрецов мало, они редки.»

Все-таки он чего-то ждал.

Ему вспомнилось, как в детстве он однажды играл с приятелем в посадках и случайно распорол себе ногу. Распорол глубоко, сразу весь залился, перепачкался кровью. Конец брюкам, подумал он растерянно. Мать убьет… Он тогда стоял, не соображая, что ему делать, а приятель тоже остолбенел, глядя на кровь, да вдруг, закатив глаза, хлопнулся в обморок… Тут сразу и стало ясно, как поступать: Максим взвалил приятеля на плечи и двинулся в сторону дома.

Во дворе он появился уже совсем обессиленный, и из разодранной ноги попрежнему текло. Впереди него бежали и выли собаки, на этот шум выглянул из окон весь дом, а потом показалась и мать. «Еп-понский бог!» То-то досталось ему тогда – за все хорошее…

– Не трогайте ее!– крикнул Пушков парням. Крикнул, словно плюнул в них, еще и головой размахнувшись для дальности плевка. Его толстые губы были в этот момент обиженно выпячены вперед, а руки висели вдоль тела, как плети. Потешная вязаная шапочка налезала ему сверху на очки, на груди висел простой, грубо сшитый брезентовый ранец. Во защитничек, во спаситель…

Парни только-только отобрали у бабы сумочку и начали стаскивать шапку. Но, должно быть, уже примеривались, чем бы у нее и еще можно попользоваться. А у нее оставалось не так уж много. Самое последнее оставалось – то самое, чем делиться ей с ними хотелось меньше всего.

– Не трогайте ее!– повторил Пушков уже смелее, потому что отморозки на секунду молча застыли.

Но только на секунду. Глаз у них был наметанный: разглядев Пушкова в полутьме, они разом согласно усмехнулись и двинулись к нему. Про бабу мгновенно забыли, и она молча и как-то деловито побежала прочь. Словно предвидела все, что произойдет с ней сегодня – и заранее позаботилась о защитнике: мигнула ему в автобусе, поманила…

Живот с детства доставлял Пушкову неприятности. Мешал всегда и везде: на физкультуре в школе, в армии, на работе… Про слабый пол и говорить нечего – не был Пушков популярен у женщин. И всё из-за живота.

Иногда он чувствовал себя туго надутым воздушным шариком, и даже мечтал, чтобы кто-нибудь однажды выпустил из него лишний воздух.

Вот и выпустили.

Парень, шедший к Пушкову впереди остальных, был высокий и совсем седой. Его губы кривились в странной усмешке: левый край оттягивался в сторону и книзу как-то по-волчьи. Он шел быстро и правую руку держал в кармане. Остановился в двух шагах. Пушков, глядя на хищный рот парня, мгновенно понял, что это пришла за ним его смерть – но даже не шевельнулся, чтобы защититься или хотя бы принять угрожающую позу.

Парень чуть склонился перед ним:

– Т-так вот ты к-ка-акой!– и, засмеявшись, резко выбросил вперед руку.

Пушков дрогнул, ощутив, как чужое и острое вошло в его живот. Ему стало больно. Он посмотрел вниз, но там висел его ранец, в котором он носил на работу обед и японскую книжку. Тогда он пощупал руками в том месте, где было больно. Там торчал какой-то железный штырь.

Ноги Пушкова подломились, и он упал набок.

Отморозки потоптались рядом. Возле лица Пушкова крепко встал забрызганный грязью ботинок с толстой ребристой подошвой. Постояв пару секунд, ботинок начал качаться с пятки на носок и обратно. Качнулся раз пять, потом резко отъехал куда-то в сторону и вверх, задержался в воздухе...

– Н-не трожь его! Он свое уже п-получил…

Ботинок медленно вернулся на место. Рядом с лицом Пушкова на асфальт шлепнулся смачный плевок.

– В-валим по-б-быстрому отсюда!

– Седой, надо бы глянуть, вдруг у него чё есть?

– У этого х-хыренделя? П-пусто… П-пошли!.

– Ну, как скажешь…

Ботинок исчез. Зато очень скоро появились белые женские сапожки.

– Эй… живой ты, мужчина?

Пушков медленно провез головой по грязному снегу.

Баба присела перед ним на корточки и начала тоненько скулить, прерываясь только для того, чтобы со свистом втянуть в себя воздух. Чтобы не сесть задницей в снег, она двигала своими длинными худыми коленями, словно рычагами, так ей удавалось удерживать равновесие. Руки держала в карманах. Вдруг, прервав скулеж, она жадно спросила:

– Больно?

Он только моргнул сквозь очки. Сама-то как думаешь?!

Лишь через минуту смог прошелестеть:

– Извините…

Ему снизу неловко было смотреть на нее. Короткая эта юбчонка… Вдруг стало будто бы светлее. Все вокруг он увидел до мельчайших деталей ярко, как в солнечный полдень. Голые деревья, силуэты высотных башен над ними, сломанная скамейка, на которой стояла полупустая пивная бутыль… И даже видел Пушков, что в ней не пиво, а просто глупый шутник прикола ради помочился туда и оставил так на радость бомжам: пейте, ребята!.. И штырь, торчащий в животе, он разглядел, наконец, как следует: толстый ржаво-коричневый прут, мелкие ребра елочкой…

«Скорая», мигнув фарами, остановилась возле, и сразу оттуда выпрыгнула та самая баба, а за ней – люди с раскладными носилками.

– Вот он!

– Ну что, мужик, как дела-то?– склонившись над Пушковым, спросил белокурый небритый ангел огромного роста. На плечи его была наброшена фуфайка защитного цвета.

Пушков не ответил, только руки на животе слегка развел, показал: вот…

– Ясненько…– сказал ангел. Он быстро поклонился и сделал Пушкову укол в ногу – будто оса укусила.– Давай, Коля!

Максима осторожно переложили на носилки и задвинули внутрь «скорой». Баба вскочила следом и бережно подхватила его тяжелую руку, бессильно свесившуюся набок.

– Ты только живи, мужчина!

На поворотах мотало, ему становилось тошно, и она придерживала носилки, чтобы они не елозили. Когда он мычал от боли, она тоже что-то такое шипела, при этом сухая веснушчатая кожа на ее лице натягивалась так, что ему становилось страшно: а вдруг лопнет? Череп просвечивал сквозь кожу слишком явственно. Не так уж она красива, подумал Пушков… и не так уж молода.

Он ни о чем не жалел.

Ехали минут пять, потом встали, Пушкова вытащили наружу и понесли, баба бежала рядом, держа его за руку, а потом ее оттеснили. Сквозь налетавшее все чаще забытье он услышал:

– Живи, мужчина!

Он задумался над этими словами и встрепенулся. Жить?..

«Тот, кто заранее не решился принять неизбежную смерть, всячески старается предотвратить ее. Но если он будет готов умереть, разве не станет он
безупречным?»

Готов ли я умереть теперь?

На какое-то время его бросили в коридоре одного.

– Что со мной будет?– спросил он своего ангела, который, наконец-то, возник из полутьмы длинного коридора под слабой зарешеченной лампочкой; ангел проходил мимо Пушкова, разглядывая какие-то бумаги, и лицо у него при этом было словно вдавлено внутрь головы, и губы втянуты, а взгляд хмурый и рассеянный.

– А? Что?– вскинулся ангел.– А-а… Ну что, операция будет… потом следствие, показания… Ты их хоть запомнил?

– Запомнил… Так, значит, я буду жить?

– Жи-и-ить?– удивился ангел. На мгновение он поднял лицо кверху, словно о чем-то вопрошал отца своего небесного. И, получив ответ, подтвердил:

– Да, конечно. Но это еще не скоро…

Пушков почувствовал, как в его животе отменяется запущенная час тому назад реакция отключения от жизни. Он вдруг снова ощутил острое железо внутри себя. Стало нестерпимо больно, и он застонал.

– Блин, да где же эти черти?– ругнулся ангел.– Потерпи, мужик, немного осталось…

– Она сказала мне жить!– прохрипел ему Пушков, улыбаясь.

– Повезло тебе, что она на нас наткнулась! Мы как раз собирались уезжать – сделали одной старушонке укол от давления… только из подъезда вышли, а тут эта бабенка налетает с глазами по девять копеек: там мужчина раненый! Повезло тебе…

Ангел бодро рассказывал ему еще что-то, но Пушков уже ничего не слышал. Он съезжал по пологому склону в какую-то глубокую воронку, земля осыпалась под его ладонями, и край воронки сдвигался вверх, пропадая из виду…

В полном боевом облачении, сидя на коне и держа поводья, он смотрел вниз по склону холма – на огромное облако пыли, в котором еще нельзя было различить ни пеших, ни всадников. Там, вдалеке, двигалось вражеское войско, втрое превосходившее его собственные силы.

За спиной князя хмуро стоял город, который неминуемо будет сегодня разрушен. Удержать его не удастся – многомесячная осада истощила последние силы и терпение воинов. Все знали, что помощи ждать неоткуда. Раньше или позже, но неприятель возьмет город. И князь принял решение выйти из стен крепости, чтобы дать врагу последний бой.

На башни города садилось солнце, плавившееся в собственном соку. Вот-вот один из шпилей проколет этот гигантский желток, и нестерпимый оранжевый свет зальет все в округе… Удачная позиция, подумал князь. Они идут вверх и смотрят против солнца.

– Сегодня хороший день для смерти,– сказал он.

– Да, ваша светлость,– бодро откликнулся генерал.

Горы, дремлющие в ожидании близкой зимы, равнодушно взирали со стороны на людей, готовящихся к кровопролитию.

Молодой генерал поднял руку, и все звуки на поле стихли.

Любимый пес князя, сидевший рядом, склонил голову набок и навострил рваное ухо. С давних пор воины клана использовали в бою огромных собак, пуская их впереди себя, чтобы смешать чужие порядки. Этот прием действовал безотказно: почти все собаки гибли в первые же минуты боя, но дело свое сделать успевали. Вот кто поистине заслуживал бы звания самурая!.. Глухой от старости, когда-то в юности поддетый на копье, но выживший (князь сам лечил его целебными мазями и отварами), покрытый множеством шрамов боевой пес издалека почуял запах предстоящей битвы – запах обильной крови, конского пота, дыма…

Пес жадно зевнул и посмотрел на своего повелителя снизу вверх. Они оба знали, что это их последняя битва.

Издалека послышался тяжелый, словно в начале землетрясения, гул быстро приближавшегося войска. Вскоре в валившей навстречу пылевой туче стали различимы зубастые конские морды и торчащие кверху древки копий и чужих знамен. Лиц еще не было видно.

Князь посмотрел на генерала и медленно наклонил голову. Генерал с улыбкой уронил руку, и в тот же миг в воздух взвились тысячи стрел. Преодолев ничейное расстояние, они ушли в пылевую тучу. Оттуда послышался короткий рев, словно какое-то гигантское животное было потревожено роем ос. В ответ из тучи тоже полетели стрелы, но не достигли цели.

Еще один залп, и еще… Сменяя друг друга, княжеские вышколенные лучники били слаженно, но туча и не думала останавливаться – она поглощала стрелы, казалось, без всякого вреда для себя, лишь взревывала с каждым разом все яростнее. И вот расстояние между двумя войсками стало критическим… медлить больше было нельзя.

Князь кивнул псарям. Свора, давно уже рвавшаяся в бой и вот наконец-то отпущенная с поводков, с ожесточенным лаем кинулась вперед. Вскоре огромные собаки исчезли в пыли.

Князь выхватил катану, дал шпоры коню и на мгновение оглянулся. Вслед за ним неслась его армия.

Хороший день сегодня, подумал князь, врезаясь в людскую гущу и на выдохе срубая первую голову.

1 1 1 1 1 Рейтинг 5.00 [1 Голос]

Литературно-художественный и публицистический журнал
Ассоциации русских писателей Республики Молдова

Учредитель и главный редактор – Олеся Рудягина

Редколлегия: Валентина Костишар, Олег Краснов, Виктория Алесенкова, Сергей Пагын, Татьяна Орлова

Литературный редактор и корректор – Марина Попова

Художник – Сергей Сулин

Вёрстка – Людмила Ильина

E-mail: Этот адрес электронной почты защищен от спам-ботов. У вас должен быть включен JavaScript для просмотра.

Наши партнёры

в Молдавии

ПУЛЬС - онлайн газета дня

за рубежом

Русские в Казахстане 

Всеукраинская газета "Русский Мир. Украина"

 

«Ритм Евразии» интернет-портал

Портал русской общины Эстонии

 

Международный творческий ресурс соотечественников "Подлинник"

Красноярское Время

Информация

Информационно-аналитический портал "Русские в Молдавии"

Информационно-аналитический портал "Русские в Молдавии" разработан для освещения и популяризации Русского мира, поддержки движения соотечественников в Республике Молдова.

Все заинтересованные стороны приглашаются к сотрудничеству!